чистое небо

На балконе стоит, о перила оперевшись, на Казань ночную смотрит. Изо рта серого дыма клубки выпускает, снова и снова делая нервные затяжки. По ночам холодно очень, тогда солнце согреть не может, только луна душит, разместившись белым блином средь иссиня чёрных небес. В Москве говорят, звёзд не видно из-за смока над городом. В столице Валера был недавно, но ночи там не провёл, поэтому сказать не может, правда это или нет. Зато в родном городе звёзды ночь украшают, рассыпаясь по небесной глади, маленькими светящимися точками. В детстве, будучи маленьким мальчиком, он думал, что это светлячки так далеко летают, мама только смеялась над этим высказыванием сына, но никогда не опровергала. Неспокойно на душе, ибо уже третий бычок о стену тушится, но даже никотин не помогает, всё ту помнит фигурку, удаляющуюся, что кашлем заливается. Боится, что на дно Лину потянет, та из семьи обеспеченой, учебой занимается, отличница она, будущее большое перед ней, а он мешать только будет. Не нравилось ему ещё то, что Лине восемнадцати нет ещё, больше года осталось, конечно, до события этого, но всё равно с несовершеннолетней дела иметь не особо хочется. Надеялся, что если маску безразличия натянет, та думать станет, что неинтересна ему и даже перестанет вспоминать о нём, но в итоге самого себя загнал в угол. А сам он с девчонкой расстался недавно. Ника Закирова, уж очень ветряная особа, за гаражами базуки и курит, по району пьяная часто шатается, а при любой удобной возможности к другому на шею прыгнет. Девятнадцать лет ей уже, а всё не дойдёт, что девчонку перегар никак не красит. Когда-то пытался мозги ей вправить, но это никак не помогало, вот он и потерял к этому интерес, как и к ней самой. Странная она, Валера поставил точку в их отношениях, но та при его виде сразу бежит обнимать и прощения просить. Бесит его то, что понять она не может, нет у него чувств к ней и не появятся они. Но за поведение её не ругается, только объяснить пытается, что для него она теперь никто. Пытается хоть что-то придумать, чтобы из головы выкинуть Кутузову. Результат пока нулевой. Думает, что как маленький ведёт себя, за одну встречу в девчонку втюрился, что за бред, как первоклассник, ей богу. Его что-ли настолько тронуло, что помочь она готова была, хоть и не знакомы они вовсе, мало кто способен на такое. Да и до ужаса красивая она, веснушки на бледном личике, глазки зеленые, как у кошки, с ума свести могут, талия тонкая, рост модельный, всё идеально, как с обложки модного журнала сошла. Вспомнил, как еле сдерживался, когда куколке его плохо стало, через себя лез, чтобы к ней не подбежать. Переносицу трёт, мысли все отгоняет, решил, что хватит с него, а то руки уже неметь начинают. Пусто в квартире, мама в больнице ночную смену отрабатывает. Всю семью уже долгие двадцать лет на свои плечах хрупких тянет, конечно, Валера помогать матери старается, но маловато этого. Отца нет и спокойно на душе, знает, что мать никто не тронет и бутылки по всей квартире раскидывать не будет. В Афганистане он сейчас, воюет там, как Валеры друг — Вова-Адидас, только первого туда насильно затянули, а другой по воле своей пошёл, служить да рад. Даже если отец умрет там, жалко не будет, зато матери пособие выплатят за это, приличную сумму дают семьям тех, кто на войне погиб. Не любил он отца, в детстве только, ибо глупым тогда был, не понимал, какой он человек. Понял всё, только, когда узнал откуда у мамки синяки новые каждый день появляются. Начинает в сон клонить, зевок сдержать не получается. Ночь уже поздняя, давно спать нужно. Все мысли о мире Морфея закрываются настойчивым звонком, стационарный телефон так и разрывается. Валера всё таки решает пойти в коридор, к надоедливому источнику звука, а то вдруг мама из больницы звонит. — Да? — трубку поднимает и отвечает тому, кто на той стороне линии сидит. — Турбо! — слышит картавый голос друга, — скорлупа звонила, Кута сестра в больницу попала. Маратка завтра утром зовёт навестить её, ну, знаешь, чтоб девчонке приятно было. Ты пойдёшь? — Не знаю, — телефон резко бросает, оставляя друга в недоумении полном. За голову хватается, в себя прийти не может. Еще раз Зимы слова в мыслях прокручивает, надеется, может послышалось. Страшно стало.

***

Привычные чувства вновь приходят, слышно, как мамка плачет, плечами подрагивая, а отец её успокоить пытается, хотя, сам не в лучшем состоянии. Ощущает, как за руку кто-то держит и к щеке своей ласково прижимает, поглаживая костяшки пальцев. Глаза открыть пытается, сначала не удаётся веки поднять, но потом перед собой видит белый потолок незнакомый. Осознание сразу приходит, не дома она, кровать жёсткая, пружины в спину давят сильно, стены, вид из окна, всё неизвестное ей. По врачам, что мечутся туда сюда, проверяя состояние остальных пациентов, сразу понять можно, больница. Тот, кто ручку её отпускать не хочет, всхлипывает пару раз, смотрит на него, Ромочка сидит на стуле, что рядом с койкой стоит. — Чего ревёшь? Жива я, — достаточно усилий потребовалось, чтобы слова эти сказать, будто, говорить разучилась. Уголки губ к верху подняла, когда на неё внимание обратили. — Линочка! — Татьяна Алексеевна сразу мужа своего оттолкнула слегка, чтобы к дочери проход не загораживал. Начала лицо бледное поцелуями осыпать, Лина встать хочет, но мама и пошевелиться не даёт. — Мам, поосторожней, а то раздавишь меня, — получилось облокотиться о верх кроватки, когда взбаламученная женщина, на край койки села, оставляя дочь в покое. Говорить уже получалось значительно лучше и не так сложно. — А что случилось? Ничего не помню… — виски трёт. — Что случилось? Что случилось она спрашивает у меня, — мама подорвалась, да ходить взад вперед начала, резко на пятках разворачиваясь, — ты когда нам рассказать собиралась, что препараты эти дурные пьешь? — разозлилась женщина не на шутку, нежный взгляд, полный переживания, сменился яростными огоньками, чей гнев направлен был на одну персону с перевязанной головой. Кутузова испугалась, давно маму злой такой не видела. Но всё равно понимала, что хоть и на неё ругается, но не специально, волновалась сильно просто. — Дорогая, — Василий Петрович сразу к жене подходит, при-обнимает за плечи легонько, — не кричи так, Лине отдых нужен, очнулась ведь только, — мама взгляд переводит, то на отца, то на дочь смотрит, понимает, что палку перегнула. — Извини, — прошептала тихо, к дочке нагнулась в лоб поцеловала размазано, — понимаешь, я на нервах вся. — Конечно, мамуль, — обхватывает женщины руку, что похолодела сильно. — Смотри, вот сумка, вещей немного принесли тебе, — головой в сторону кивает, на предмет указанный, — тебе тут денек придётся полежать, чтобы силы восстановить полностью, а завтра с утра мы за тобой приедем, — за ушко аккуратно прядь, выбившуюся из копны волос, заправляет. — Хорошо, — согласно кивнула, сама же сжалась внутри. Не любила больницы с детства, всегда со смертью ассоциировались у неё, поэтому чаще всего родители врачей на дом вызывали, чтобы дочь лишний раз не нервировать. Мама с отцом по очереди дочь на прощание поцеловали, волновались оба очень, но понимали, что им лучше уйти, чтобы Лина в спокойствие пребывала. За закрытой дверью снова плачь Татьяны Алексеевны послышался. Жмурится, не хочет слышать это, ибо от маминых слёз всегда сердце кровью обливается. — Честно, так и не поняла до конца, что случилось… — головой качает из стороны в сторону, шею разнимая. — Передоз, Лин, — слова резанули самую грудь, от понимая дурно становится, ибо знала прекрасно теперь то, что причиной её пребывания в столь неуютном месте стало. — Ты сколько выпила? — про количество таблеток спрашивает, естественно, про что же ещё. — Шесть… — Ромы глаза округлились до таких размеров, что чуть из орбит не выпали. — Ты ебанулась в край?! Даже я знаю, что две это максимум! — люди искоса на брата смотрят, зря на всю больницу материться решил. — Тише ты, не ори, — недовольна, что теперь на них смотрят все, будто те зверушки из цирка. — Ладно, — хотел на спинку стула откинуться, но забыл, что на табуретке сидит, поэтому чуть не упал. — Такой толпой я вас не пущу! — из коридора доносится ворчливый голос мед сестры, женщина в возрасте в палату залетает, — Кутузова! К вам там посетители, но я крайне не уверена, что эти молодые люди к такой особе приличной пожаловали! Вы посмотрите на них, шпана дворовая! — Лина в недоумении полном, с братом вместе на раскрытую дверь смотрят, где показываются трое хорошо знакомых ей парней. — Тёть, ты кого шпаной назвала? — Марат как всегда, в своем уже привычном репертуаре, кинуться на женщину бедную собрался, но Зима вовремя друга остановил. — Марат, полегче! — Лина прикрикнула, обращая на себя внимание Суворова, недовольным взглядом пригрозила, тот успокоился сразу, но всё равно на работницу больницы искоса смотрел, — да, это ко мне, пусть проходят, — женщина ждёт, пока зайдут неприятные ей люди, а после убегает, говоря напоследок еле слышно: «Хамство!». — Ты как? — первым Андрейка к подруге идёт, улыбку натягивает, но в глазах волнение читается. — Да хорошо, вроде, — плечи вскидывает, не в первой на такой вопрос не знает, что ответить. — Карга старая, — Маратик курточку свою поправляет, смотрит вслед бедной мед сестры, морщится. Но потом вспоминает зачем пришел, к больничной койке разворачивается, — ты нас так напугала! Прикинь, спать ложусь уже, а мне Кут звонит, говорит, ты в больницу попала. Я сначала не поверил даже, но потом остальных обзванивать начал — ближе подходит, снизу вверх Кутузову осматривает, — сильно болит? — на голову показывает. — Вообще нет, — сначала даже не обратила внимания на голову перевязанную, скоре всего, когда со стула упала повредила. — Даже ты пришёл? — усмехается, на Зиму смотрит, тот взгляд в пол опустил, щеки сразу легким румянцем покрылись. — Ну а чего бы Кута сестричку не навестить, — смущено улыбается. Сразу на Зиму смотря, Валеру вспоминает, даже друг его пришел, а сам он нет. Видимо, настолько она ему безразлична. Старается мысли скинуть надоедливые, когда на Рому смотрит, даже получается. Наверное часа полтора мальчишки Лину развлекали, честное слово, если бы не они, она бы тут от скуки позеленела. Каждый раз смехом прыскала, когда Марат очередную историю рассказывал, очень смешно при этом жестикулируя. Бесконечно друзьям благодарна была, что навестили её, заботу она действительно ценит. Но идиллии дружеской конец пришёл, когда мед-сестра, как Лина узнала, звать её Алина Юрьевна, пришла да разогнала всех. Говорит, что капельницу ставить пора, а они мешаются только, процедура же такая нужна для того, чтобы оставшуюся часть препаратов из организма вывести. Ромка сестру на прощание в лоб чмокнул, а остальные обещали, что потом, когда дома она будет, навестят обязательно. Женщина цокала недовольно, подгоняя парней, что никак оставить их вдвоём не могли. После процедур в сон клонить стало, Алина Юрьевна, сказала, что это нормально. Обе в одинаковой степени надеялись, что с посещениями к юной пациентке закончено. Когда женщина ушла, оставила Кутузову в полной тишине, ибо соседей в палате у неё только двое было, и то один на обед ушел, а другой уже долгое время спит, как сурок. Сначала Лине показалось даже, что он не дышит, странно ей было от-того, что поза столько времени не меняется, но потом вздымающуюся грудь заметила и успокоилась. Глаза закрыла, да на бок перевернулась, решила, что поспать будет неплохо. Но её желаниям сбыться увы было не суждено, потому что услышала, как кто-то дверь, ведущую в палату, открыл. От интереса, что за гость очередной пожаловал, пришлось обратно в старую позу лечь. Когда его увидела, сразу под землю провалится захотелось, взгляд отводит, в окно смотреть начинает, изображая, что даже не заметила только что пришедшего Валеру. Он же уверенно подходит к ней к ней, место занимает, где минут пятнадцать назад брат её сидел. Лина боковым зрением наблюдает. — Это тебе, — протягивает букет белоснежных лилий. Только сейчас Кутузова поняла, что всё это время только на лицо смотрела. Губы поджимает, качается, как камыш на ветру, принимать, нет. — Попрошу, чтобы вазу для них принесли, — осматривает цветы, до жути красивые и дорогие, откуда деньги на такое удовольствие, загадка. Потом на столик кладёь, что в сантиметре от кровати стоит. — Ты зачем пришёл? — Тебя проведать, — старается не смотреть в глаза ей, Кутузова уж думает, не мерещиться ли ей, что стыдно ему. — Да ну! — изображает удивление, — с чего бы тебе это интересно было? — Как ты себя чувствуешь? — вопросом на вопрос ей отвечает, а это больную злит только ещё больше. — Я первая спросила, — руки на груди складывает, хоть так пытается показать своё негодование. — Не хочу на это отвечать, — головой отрицательно качает, взгляд поднимает, впервые прямо на неё смотри. Снова с ума Лину сводит, такие же глаза прекрасные, как и в первую встречу, но она изо всех сил на плаву держится, не собирается снова в эту морскую ловушку попадаться. — Скатертью дорога тогда! — улыбается, да так нахально, что удивительно, почему Валера ей фанеру не пробил, как делал это по рассказам друзей, когда за курение скорлупу ловил. — Надеюсь, ты быстро поправишься, — последнее, что сказал, перед тем, как уйти. Со стула подскочил он резко, да дверью хлопнул так, что та чуть с петель не сорвалась. Обидно стало вдруг, не понимает Лина, почему с ней Валера так себя ведёт. Сначала обходительный и милый, потом, тотально игнорирует её существование, а теперь это. Взрослый мальчик дурочку маленькую за нос водит, нравится ему что-ли над её чувствами издеваться. Думает, не слишком ли груба была. Но мысль это в голове не задержалась, ибо сразу вспомнила, как он вёл себя на поле. Нет, в самый раз, не заслужил он к себе отношения хорошими, думает, цветами откупиться или что? Плохое самое, что правда нравился Валера ей, от этого ещё грустней становиться, что снова разрыдаться, как сука последняя хочется.

***

Ночь неспокойная была, просыпалась постоянно, то кошмар присниться, от которого в поту холодном проснешься, то шум больничный мешает, хотя, спит Лина обычно крепко, что даже силой народных войск не разбудить. Не знает, что именно влияло на её сон неспокойный, постоянные мысли о Валере, что заснуть не давали, либо нахождение в больнице. Скорее всего оба эти фактора свою роль сыграли. В больнице Кутузова позавтракать успела только, утром родители, как обещали дочку забирать домой приехали. Несказанно рада была, что в своё жилище возвращается, в кровать удобную и атмосферу спокойную, а не гнетущую, как тут, давит больница на неё. Алина Юрьевна советовала своей пациентке, чтобы та с повязкой на голове денек ещё отходила, чтобы наверняка всё. Лина не из тех была, кто врачей ослушиваться будет, да и взрослых в принципе, не так её воспитывали, старалась она старших уважать. Дома вздохнуть смогла, не со всем спокойствием, конечно, ибо мама боялась за дочку так сильно, что и шаг ей сделать не давала. Переживала, чтобы Лина не перетрудилась, и ей хуже не стало. Такая забота Татьяны Алексеевны иногда конкретно раздражала, ибо уж слишком сильно за детей она переживает, как курица наседка бегает вокруг них. Когда брат с сестрой постарше стали, та чуть успокоилась, но в детстве мрак был. Конечно, любимая мама за дитя свое переживать будет, но иногда женщина эта все грани переходила. Сегодня Татьяна Алексеевна решила, что с дочкой дома остаться лучше, приглядеть в случае чего, поэтому на работе подружку попросила заменить её, посменно там работали, потом, правда, вдвое больше отрабатывать придётся. В больнице сказали, что сейчас на голову сильное давление не нужно, поэтому в школу до конца недели ходить не будет, да и тут два дня только осталось, выйдет на учебу только после выходных. Вот опять в художественной школе придётся выслушать от преподавателя пару ласковых. Виктор Михайлович уж очень за посещаемость ругал учеников своих, даже если по причине болезни, неважно ему было, а особенно группу Кутузовой ругал, ибо те уже восемь лет учатся, класс последний, выпускной заканчивают. День же этот собиралась Лина на кровати спокойно провести, как и начинала делать, пока в дверь звонок мерзкий не раздался. Встать уже по привычке хотела, чтобы посмотреть, кто прийти с утра пораньше пришел. Время то половина восьмого, кого занести к ним могло в такую рань. — Ванечка! — мамин голосок нежный с прихожей послышался. — Здравствуйте, Татьяна Алексеевна! — в очках мальчик на пороге стоял, не решаясь в дом зайти. — Ты к Лине должно быть? Она в комнате у себя, — от двери отходит, — проходи ты, чего как чужой! Чай может будешь? — Нет, спасибо, — куртку свою вешает, головой мотает, — я быстро, в школу же скоро. — Да, конечно, как я сразу не подумала, ну ты заходи. Мама к дочке в комнату идёт, оставляя Грачёва одного с вещами своими разбираться. Дверь приоткрывает, лукаво улыбаясь, сообщает, что гость к ней пришёл. Лина же глаза закатывает, знает она улыбку эту. Как-то Кутузова друга домой к себе позвала уроки вместе делать, тогда дружба их только зарождалась, так мама сразу Ваню полюбила так, что до сих пор души ни чает. Дочери всегда нахваливает его так, будто лучше неё знает, какой он человек. Всегда говорит, что внимание на такого мальчика хорошего обратить надо. Муж же с дочкой, когда рассказы эти слушают, только щурятся недовольно, даже отец на стороне Лины, всегда супруге говорит, что друзья они просто, но даже если не так, то молодежь сама разберётся. Мам цокает лишь, говоря, что они просто ничего не понимают, а Лина глупая, если Грачёв ей не нравится. Минуты не проходит, как в дверь он появляется, лицо веснушками усыпанное, на нём улыбка сияет, но глаза другое говорят. Всегда ярко-голубой цвет потускнел, заметная грусть в нём теплилась. Но друга рада видеть было, приятно, что навестить её решил. — Привет! — сразу завидя Грачёва, лина на локтях привстаёт. — Привет, — парень говорит тихо достаточно, в руках букет красных роз держит, из трёх штук состоящий, — держи, надеюсь, они поднимут тебе настроение. Цветы Кутузова принимает, вдыхает запах вкусный, всегда запах роз любила, но даже это не поможет. Когда на тумбочку кладёт, красные лепестки сразу меркнут на фоне лилий белоснежных, что из больницы она первым делом забрала, поставив в самую красивую вазу. — Спасибо большое, — удивлена была подарком таким. Потом мозгами пошевелила, поняла, что друзья тоже цветы дарить могут, без каких либо намёков на что-то большее. — Ты как себя чувствуешь? — Ваня на край кровати садиться. — Хорошо. Я бы даже сказала замечательно. Не знаю, почему волнений столько. — Лин, не шутки это, — смотрит на подругу серьезно, кажется, никогда она ещё Ваню таким не видела, невольно сжимается под взглядом этими, — тебе повезло. Ты легко отделалась, но могло быть ещё хуже, намного, — даже или от поймёт, что именно под этим «хуже» он имел. — Не думай об этом, всё же хорошо закончилось? — голову наклонила, жаждала, пока Грачёв согласится, он еле кивнул. Друг, как только на кровать к ней сел, всё в пол смотрит, не отводит взгляда, а лицо задумчивым держит, явно о чем-то размышляет. — Не знаю, подходящие ли сейчас время… Хочу поговорить кое о чём, — смотрит на неё, замолкает резко, не закончив мысль свою. — Что-то случилось? — брови слегка вверх приподнимает. — Да ничего, — вскакивает с кровати, — мне пора, поправляйся, — из комнаты мигом выходит, не взглянув даже в последний раз. Оставил он Кутузову в недоумении полном, вопрос да вопросом, а ответом нет. Мама удивленная в комнату ходит, даже она заметила, как Ваня ушел резко, дочь только плечами пожать может, ибо сама понятия не имеет, что случилось. Поведению Грачёва объяснения совсем не находит.

***

Второй день после больницы уже к середине своей подходит. Вроде, недолго дома сидит, но Кутузова уже так замаялась, не знает даже, чем занять себя. Каплю успокоения нашла на своих книжных полках, много произведений классики там стояло у неё, как зарубежной, так и русской. Повезло, что новые книги были, которые прочитать ещё не успела, не так давно парочку приобрела. Выбрала роман одной из своих любимых писательниц — Джейн Остен «Разум и чувства», но и тот проглотила, не заметя, как к финалу подошла. Теперь же скука с ног до головы одолела, тошно было. Вспомнила о конкурсе, принять участие в котором её просила Анна Анатольевна, о чем она думала, когда соглашалась, будто времени нет свободного. Первая неделя уже почти пролетела, когда она успеет работу сделать — неизвестно. Принялась за поиски листов, проверила везде, где могла их положить, не нашла. Раздраженно цокнула и решила проверить кладовую. Девушка начала взглядом проходиться по всему содержимому маленького помещения, здесь было всё, начиная от массажёра для головы, заканчивая старыми папиными лыжами, сколько им лет уже. Заметив папку с ватманами на самом верху, недовольно вздохнула, пришлось брать стремянку. Наконец-то взяв то, что так долго искала, Лина радостно побрела в спальню. Рассуждала, что наверняка не могла так далеко положить нужную ей почти каждый день вещь. Всё таки решила, что пока в больнице лежала, мама убираться в комнате могла и туда папку с листами положить, чтобы не мешалась. Как вкопанная посреди комнаты остановилась, мысль в голове, как лампочка загорелась, осознание. Вспоминала, когда сигареты свои в последний раз видела. События в голове перебирает, курила в последний раз, когда брат повёл её с Андреем и Маратом гулять, так, в куртке были они, но после, перед тем, как к бабушке поехать перепрятала их. К кровати подскакивает, чего она раньше не вспомнила об этом. Матрас приподнимает, даётся сложно это, ибо тяжелый он. Глаза от ужаса округлились. Пусто. Только остатки пепла в углы забились. Сердце пару ударов пропускает, паника полностью разум охватывает. Лина на пол опускается, хватаясь за голову. Становится страшно, знает ведь, если мама их нашла, то на месте убьёт, даже не пожалеет. Какой же это позор, в глазах родителей она ведь сущий ангел. Рука на автомате уже к ящику заветному тянется, но останавливается редко, там нет того, что ей так нужно. Мама ведь наверняка вдоль и поперек всю комнату осматривала, чтобы препараты найти, тогда и на сигареты наткнулась. Понимает, что самой теперь успокаиваться нужно, как все люди обычные. Всё таки последний случай напугал её, ибо раньше с места сорвалась, да в аптеку побежала бы. Теперь же не хочет она из-за таблеток опять в больницу попасть или и того хуже. Делает первый глубокий вдох, второй, третий, понемногу мысли в порядок приходят, после бесконечной диффузии. Если бы мама и впрямь сигареты нашла, то ещё бы в больнице дочку закопала, но она даже намёка не делает, и дома вчера вдвоём они целый день были, также молчит. Значит, надеется, что предположение верным будет, Рома взял. Он то мальчик умный, могу на всякий случай взять, пока сестра в больнице за своими вещами запрещенными приглядеть не может. Либо для своего пользования взял, за что от сестры подзатыльник получит, но лучше уж так, чем родители. Хорошо, что давно ещё брату все своим места секретные показывала, как знала, что пригодится. Не по себе становится, третий день без никотина даёт о себе знать. Лина до ломки не доходила и не хочет, так что не знает, что это такое. Без таблеток то вероятность, что прожить она сможет выше намного, но не без сигарет. Голову в сторону часов поднимает, что прямо над дверью в спальню висят, половина пятого, есть ещё два часа целых, пока родители не вернулись. С мягкого, как облако ковра встаёт, что на полу распластался. К шкафу подходит, оттуда достаёт джинсы и олимпийку, быстро натягивает. В зеркало смотрит, мешковатая одежда её фигуру стройную не красит совсем, явно смотрится на ней не так красиво, как платья выше колена. Но выряжаться нет ни желания, ни сил, да и плюсом она туда обратно, никто не увидит даже. Дверцы шкафа закрыть уже хочет, но взгляд за верхнюю полку цепляется, а именно за коробку картонную, что там стоит. Медлит, губы поджимает. Самой себе время на подумать не оставляет, достаёт ящик, крышку открывает, рыться на читает в попытках до дна самого достать. Содержимое же можно назвать хламом, ибо мелочь тут разная лежит. Листочек белый достает, рецепт от врача, выданный десять лет назад ей. За столько времени даже не помялся почти, ибо Кутузова вещь эту как зеницу ока хранила. Дату только исправляет в два счета, далеко не первый раз делает это, так что опыт имеется. В глубокий карман куртки кладёт. Из подъезда мигом выскочила, вдохнула глубоко свежий зимний воздух, лучше сразу стало, всё таки не зря врачи говорят, что на свежем воздухе время проводить полезно. В местечко уже нагретое направляется, куда долгих два года ходит, почти с самого начала, когда привычка вредная в жизни её появилась. Магазин же этот Лина любит, да и не только она, а любой, кто на районе живёт, ибо там работает добрейшая женщина — Гульнара Андреевна, которая сигареты любому продаст, на возраст внимания не обращает и паспорт никогда не требовала и не будет, беззаботная она. Для неё плохо это, конечно, но зато молодежь радует очень. Кутузовой же возраст хоть за шестнадцать, как год уже, но ей паспорт носить с собой при любом случае не хочется, поэтому в магазин один и тот же ходит, так как там женщина великая не требует его. Зайдя в магазин, с радостью привычной хочет поздороваться с Гульнарой Андреевной, но как вкопанная замирает, когда на месте продавца видит совсем незнакомую ей женщину. Та на стуле разместилась, вальяжно на спинку облокотившись, в руках газету держит «Известия», от неё глаз не отрывает, совсем на посетительницу внимания не обращая. На голову у неё кудри светлый, в гульку собранные, глаза карандашом синим подведены, а на щеках румяна красные, то острым слоем лежат. Сомнения закрадываются, что она сигареты просто так продать сможет, потребует же паспорт наверняка. — Чего на проходе встала? Либо покупай что-то, либо иди отсюда, — уши в трубочку свернулиь от голоса мерзкого, соответствует виду. Женщина же противная взгляд поднимает, цокнув недовольно, но затем сново в чтиво своё углубляется. — Где Гульнара Андреевна? — интересно всё же, к кассе ближе подходит. — Дочка у неё в больницу попала, а она в Москве живёт, вот там будет какое-то время, — со своего седалища встаёт, руки на груди складывает, — ну? — Пачку «Космос», — из кармана рубль достаёт, любимые сигареты достаточно дорого стоили. — Паспорт, — как и предполагала. — Мне семнадцать, — старается говорить как можно серьезнее. — Я тебе на словах верить должна? — обратно на стул плюхается и принимает ту же позу, в которой её Кутузова в первый раз увидела, — без паспорта не продам. — Шмара, — произносит она это полушепотом, даже не замечая, на пятках разворачивается и идет на выход. — Дрянь! — Лина останавливается, в недоумении, послышалось может, голову разворачивает немного. Даже среагировать не успела, как продавщица вскочила и в долю секунды возле неё оказалась, за локоны темные схватила её, начала назад тянуть, — я тебя научу, как со старшими разговаривать надо! — Кутузова от боли, как помидор краснеет, волосы — были её точкой невозврата, самая шоковая точка. Адреналин подскакивает, наполняя каждую частичку тела. Саму себя не контролирует, руку в кулак сжимает, прицеливается, удар летит прямо в лицо кудрявой бестии. Та сразу девчушку отпускает, а лицо её красным цветом окрашивается, из носа кровь течет. В голове лишь одно. Беги. И она срывается с места, сломя голову несётся, куда, не знает, но лишь бы подальше отсюда. В глазах начинает темнеть, а дышать тяжелее становится, понимает, что больше бежать не может, заворачивает в угол между домами. По инерции чуть-ли в стену не врезается, наконец-то остановившись, руками о колени опирается, пытается дух перевести. В голове каша полнейшая, мысли все хаотичны, а минке все события и вовсе, как под пеленой. Отдышавшись, ей чуть легче становится, спиной к стене прижимается, ноги трясутся, поэтому она неуклюже на асфальт плюхается. Рукой щеки протирает, на которых тонкими каплями слезы стекают, ветер в глаза надул, пока бежала, вот и прослезилась. На ручонку смотрит, которой только что по всему лицу водила, та вся жидкостью красной заляпана, кровью, причём не её. Осознавать начинает, что случилось, она ударила человека. Молчание, за которым пошёл поток жгучих слёз, щеки горели, горела рука, которой она нанесла вред другому человеку, хотелось отрезать её, чтобы избавиться от этой мерзости к себе. Олимпийки рукава натянула, пытается ими кровь с лица оттереть, но, кажется, делает только хуже. Чувствует только пустоту и безграничную боль. Совсем потерялась в себе, отчёта действиям своим никакого не отдаёт, что происходит в жизни вообще не понимает. Последние два года происходят, как в тумане, кажется ей, что она не своей жизни живёт, в зеркало смотрит, а перед ней совсем другой человек, не та Лина, которой она всю жизнь была. С детства примерным ребёнком она была. Родители, как и все, учили её, что старших уважать нужно, а на первом месте учеба всегда должна быть, а она слушалась, каждое поведение выполняла, потому что бесхребетной была. Родилась она такой без мнения своего. Не были родители слишком строги, и если бы ослушалась она их, то не ругали, но Кутузова сама себе выбрала такой путь, тернистый и жалкий. В школе лучшей ученицей была, отличницей круглой, сейчас же не скатилась по оценкам она, но ранила зубрила весь материал то последней крошки. У каждого учителя на счету хорошем была, постоянные олимпиады, на которых она первые места занимала, а если нет, то начинала ничтожеством себя считать. Девочка мечтала дизайнером стать и думала, что только таким путем сможет желание своё огромное исполнить. Но надежды все и мечты, как лёд потрескались, буквально через три месяца после пятнадцатилетия. Тогда в жизни её появился он. Серёжа увидел в ней жертву, которая саму себя в угол загоняет каждый день, ту, кого в сторону шатнешь, и она за твоим зовом пойдёт. Взрослым он был и далеко не глупым, тогда уже двадцать один год миновал. Чуть-чуть нежности показал ей, а она как дура полная повелась у него на поводу, влюбилась по уши. Считала всегда, что она такие чувства к ней испытывает, но неправдой оказалось. Как в сказочках, плохой мальчик утянул девочку на дно, а затем бросил в яме, откуда сама не выберется она никак. Ради него из дома сбегать по ночам начала, тогда и ссоры с родителями пришли, глаза закатывает, цокает, раньше бы никогда себе такого не позволила. Вольной она стала слишком, теперь то почти никакие рамки её не ограничивали. А инстинкт самосохранения сбой дал, отключился полностью. Именно Серёжа курить её научил. Глупой и маленькой была она, не понимала последствий, грубо говоря, испортилась девочка, а с каждым днём всё хуже и хуже становилось. Как-то раз ударил её Серёжа, тогда и розовые очки спали с неё, только тогда понимать начинала сколько делов натворила и что теперь в дерьме по уши. Тогда-то и вспомнила о чудо препаратах, что в детстве пила, ибо нервозность снова настигла её, только в еще худшем обличии своём. Рассталась то она с ним, конечно, какой ещё исход был, надоела ему она, больше не была той прилежницей, которую он заполучить хотел. Кутузова жизни налаживать старалась, даже, получалось у неё, учебу подтянула, вновь отличницей стала, с родителями отношения наладила. Да и вроде себя в форму привела, вновь перестала ссориться, даже колкость почти всю искоренила. Но ну уже дали свободу, которую она сама у себя забирала, поэтому та Лина, которую создал Серёжа внутри сидела, глубоко очень, но наружу вырвалась в самые неподходящие моменты. Хотя, плюс подарил он ей, а именно — чувство собственного достоинства, теперь ее никто обидеть не сможет, любого на место поставит. Теперь же она сидит в крови вся, опять придётся гору дерьма разгребать. Но пока она в ступоре полном, из мира выпала совсем, для души успокоения рядом нет ни сигарет, ни таблеток, ни брата. Ничего. Она одна. — Лина… — сбоку голос слышит знакомый, испугалась сразу, сейчас явно не тот момент, когда ей с кем-либо видеться хочется. Голову в сторону силуэта поворачивает, но сквозь пелену слёз разобрать, кто это, не может совсем. — Что с тобой? — парень прямо напротив неё на корточки садиться, за подбородок нежно берёт, чтобы она внимание на него обратила. — Валера… — имя шепчет его, когда на зелено-голубые глаза натыкается, что ужаса полны. — Тебя кто-то обидел? Ты только скажи кто, я его в школе твоей на доске почета повешу, — лишь одна мысль, что кто-то его Лине мог навредить, в бешенство приводила его. Кивает девушка отрицательно, толком не обижал её никто. У Турбо же на душе отлегло, но вопросов теперь больше стало, что именно является причиной стольких слез. — Это твоя кровь? — рукавом своей же олимпийки лицо её от красных следов опротиветь, бережно, будто за ребёнком маленьким ухаживает. На свой вопрос опять отрицательный кивок получает, — ты кого-то ударила? — положительно. У него чуть было челюсть от удивления не отпала, никогда бы он подумать не смог, что ангел этот может с кем-то подраться. — Я хочу домой… — единственное, что дрожащим голосом она смогла сказать. Не на секунду не растерялся, на руки подхватил Кутузову, удивился, какой легкой она была, конечно, в сравнение со штангами, которые он в качалке каждый день поднимает. До дома её быстро дошёл он минут за пять, хотя, в обычной ситуации все десять нужно было преодолеть, сейчас же не знает, что на его скорость передвижения повлияло. Лина же всю дорогу позы не меняла, одной рукой шею своего спасителя обхватила, а голову к нему на грудь положила вместе с ладошкой руки второй, которая до с ж пор в крови был. Рассуждать сама она об этом не могла, ибо не на месте сейчас разум был её, но в глазах Турбо отвращения к крови не было никакого, видимо, настолько он привык к ней. Самостоятельно из кармана её куртки ключи вытащил, те самые, что в первую их встречу приметил ещё. В комнату каждую заходил, думая, где же ложе Лины самой. Помещение он правильно определил по лилиям, которые в вазе красовались, рядом же уже почти полностью высохшие розы лежали, смутили они его, но внимание большое он им придавать не стал. Явно не сейчас. Девушку он на кровать аккуратно положил, перед этим ботинки с неё стянув. Позволил себе снять её олимпийку окровавленную, под ней же топ белый был, что фигуру её стройную подчеркивал, остановило его немного это, но быстро головой тряхнул. На кухню пошёл, там найдя тряпочки одноразовые, несколько штук взял, смочил, перед тем, как с ними отправится к Кутузовой. Она с глазами стеклянными лежала, сейчас явно не соображала ничего. Валера личико её красивое начал от крови протирать, дежавю, только теперь они ролями поменялись. Руку также от красноты избавил, на костяшках пальцев небольшие потертости были, по которым понять можно было, что она хорошенько вмазала кому-то. Но убедившись, что кровь и впрямь не её, он с облегчением вдохнул. Когда ушел тряпочки кровавые выкидывать, по итогу только на спящую красавицу наткнулся. Уснула Лина, от перенапряжения совсем не выдержала, теперь же посапывает лежит. Долго не мог Валеры задерживаться тут, ибо помимо неё в квартирке этой просторной живёт брат и родители её. Он Лину свою в лоб поцеловал, наполнил этот жест заботой и нежностью, на которую только сил хватало.