Три уродца под вином... А ой! Просто под рифму подходит!

— Он как раз собирался, — встрял в очередной раз Гуинплен, которого Эрику снова захотелось огреть чем-нибудь. Но парнишка был молод, и поэтому подобные глупости Эрик мог ему простить. — Повернись к Квазимодо лицом, — прошептал парень, — а то он не поймет сути.! Сев так, чтобы горбуну были видны губы Эрика, последний допил своё вино, и налив новый стакан, тихо начал. Квазимодо смотрел на Призрака так, словно готовился увидеть фокус, впрочем, взгляд Гуинплена тоже был ожидающим. — Дело в том, что я влюблён в Кристин уже давно. Однако только два месяца назад я понял, что люблю её не той, дружеской любовью, а по-настоящему. Как мужчина любит женщину. Однако есть одно обстоятельство… — Призрак Оперы невольно поморщился, вспоминая свое отражение в зеркале. Когда он там последний раз его видел? Ах, точно! В тот вечер, когда привел Даэ в свою обитель… когда как идиот наорал на неё. — И что же за обстоятельство? — Испытующе глядел Гуинплен на Эрика. — Оно скрывается за этой маской. — Призрак огляделся, словно затравленный зверь и не заметив никого, быстро снял маску — Вот так как-то. Квазимодо негромко, одними губами, прошептал: — О Матерь Божья! Под белой полумаской скрывалась кожа, словно обожженная, бугристая, порытая шрамами и ссадинами, уродующая правый зеленый глаз мужчины и всю правую половину его лица. Левая же, наоборот, была очень привлекательна: благородные черты, густая бровь, высокие скулы и изящные губы. Услышав реплику горбуна, Эрик мысленно рассмеялся. И перед кем он выпендривается своей рожей? Перед несчастным звонарем-уродом, чьим лицом пугали детей священники в Соборе? И причем Квазимодо не пользовался маской. Но Эрик не мог точно сказать, являлось ли уродство больной темой для горбуна. А если и являлось, то, как же глупо выглядела проблема Эрика перед несчастьем звонаря. Перед юношей, который тоже, видимо, что-то скрывал, раз шарф закрывал почти все лицо Гуинплена вплоть до переносицы. Он-то богат, влиятелен, не то, что эти двое (Призрак мог судить только по их одежде). К тому же, он был Грозным и Могучим Призраком Оперы, наводившим ужас на всю труппу и вызывавшем у многих благоговейный ужас. Подержав лицо открытым еще несколько секунд, Эрик снова водрузил маску на место и тяжело вздохнув, налил еще вина. Гуинплен прожигал его взглядом своих карих глаз, требуя продолжения. — Я встретил Кристин ещё когда ей было 6 лет, а мне тогда только исполнилось 23 года. Её отец, Густав Даэ, был одним из немногих моих друзей, помог мне познать тот мир музыки, который пробил мне путь в композиторы. Однако спустя год, Густав заболел и скончался, — вспомнив о смерти друга, Эрик вздохнул. — В тот день, как он и обещал своей дочери, к юной Кристин Даэ явился Ангел Музыки, о котором ей так часто рассказывал отец. — Это был ты, — скорее констатировал, чем спросил Гуинплен. Квазимодо лишь очень внимательно глядел на губы Призрака, читая то, что тот говорил. Эрика это не напрягало. Душа требовала поддержки людей, которые прекрасно его поймут. — Продолжай. — Ты прав, — пожал плечами Призрак, — я пришел к безутешной девочке и солгал, что я — тот Ангел, обещанный отцом. Ангел, с лицом дьявола… Я обманывал её — горько вздохнул Эрик, опуская глаза на свои руки. — Почти 12 лет лгал девочке, так слепо доверявшей мне. — И? — Прохрипел Квазимодо, в чьих глазах было неподдельное беспокойство. Это была проблема (или же как думал сам звонарь, его дополнительное проклятие) горбуна: чужую боль он принимал как свою собственную. Звонарь понимал, что мужчина в маске поступал неправильно. Поступал ужасно по отношению к девочке. Но он заботился о ней, учил, оберегал. Пытался помочь ей справиться с потерей отца. Поэтому Квазимодо осуждал его позицию лишь отчасти. А между тем Эрик продолжал: — Я обучил её пению, вывел на сцену, сделал примадонной… Не без неприятностей конечно: пришлось конкретно припугнуть директоров, угрожать им и все такое. Даже подвергнуть опасности жизни некоторых людей. И не смотрите на меня так, юноша! — Воскликнул Призрак, взмахивая руками, после того, как пересёкся с осуждающим взглядом Гуинплена и грустным взглядом горбуна. — Я не знал ничего хорошего в своей жизни: до 14 лет я жил у цыган, где получал 20 ударов плетью каждые три часа! Я с огромным трудом смог сбежать оттуда! — Мужчина допил своё вино. — Я впервые в жизни услышал ласковые слова от ребёнка, считавшего меня своим другом, своей опекой. Я же считал Кристин отдушиной, лучом света в жизни, она была для меня как младшая сестрёнка. — Я Вас понимаю, месье, — глухо сказал Квазимодо, глядя на своё вино. Его глазам на миг предстала ОНА: изумрудные глаза, стройный стан, тёплая улыбка тёмных губ и её нежная рука, гладящая горбуна по предплечью, в тот день, когда оно показывал ей Собор, показывал свой дом. — Прекрасно понимаю… — А теперь, ты любишь её как девушку, и мечтаешь отбить её у другого? Верно я понимаю? — Спросил Гуинплен, во все глаза глядя на Эрика. — Да, друг мой, — Вздохнул Эрик, глядя на свой стакан — Я не представляю себе жизни без Кристин! Она — моя муза. Теперь не я для неё Ангел, а она для меня! Но тут появился этот… этот… Де Шаньи! — Имя виконта Эрик буквально выплюнул. Настолько мерзким оно сейчас ему казалось. — Я дал Кристин всю свою душу, всю музыку, всё, что у меня есть и было. Отдался ей всей душой, доверился. Но она не видит этого. — Так, — Гуинплен положил руку на плечо Эрика — Уточню. Де Шаньи — это который виконт. Тот самый, кто стал фаворитом Кристин, верно? — Да, — буркнул Эрик. — Они познакомились ещё в детстве, когда виконт вытащил шарфик Кристин из моря. А потом он пропал на 13 лет. А когда вернулся, даже не заметил её. Не заметил, пока твой покорный слуга едва ли не с кровью вырвал для Кристин роль. Лишь увидев её на сцене, виконт вспомнил. А пока она была танцовщицей, она его не интересовала. Услышав историю про шарфик, Гуинплен начал откровенно ржать, а Квазимодо лишь смущенно хмыкнул, пряча улыбку и попытался не поднимать взгляд на побледневшего от раздражения Эрика. Нет, парни ничего не могли с собой сделать. Настолько глупым им показался повод для любви. — Так, если не прекратите хохотать, как сумашедшие, то я ни слова больше не скажу! — Скорее с шуткой, чем с угрозой буркнул Эрик, наливая ещё вина. — Ясно-понятно, — отсмеявшись выдавил Гуинплен — Я всё! — Продолжайте, месье — почтительно произнес звонарь. — После той премьеры, я привел Кристин в свою обитель… Показал ей свой «дом», показал свадебное платье, но она видимо испугалась манекена, который получился очень похож на нее… — Тут Эрик немного приосанился и гордо усмехнулся. — Да, у меня получилась её точная копия. Правда, Кристин это довело до потери сознания. Когда она очнулась, она попыталась снять с меня маску. И сняла ведь, — с болью в голосе вздохнул Эрик. — А я, дурак сентиментальный, принял это слишком близко к сердцу и накричал на нее. — Признаюсь, тут Вы были не правы, — согласился Квазимодо, снова отпивая вина. — Это был, конечно, малоприятный для Вас момент, но девушка не знала, что Вы там скрываете. А с манекеном… бедняжка просто испугалась своей восковой… — Фарфоровой. — пробубнил Эрик. — Прошу прощения, фарфоровой копии, — согласился горбун, — но дела это не меняет. — Да я уж понял. — Дальше, прошу Вас. — Я извинился, вывел её наверх, и когда старая примадонна заявила, что снова будет играть свою роль, уже отданную мной Кристин, я снова провернул дело так, что главную роль играла мой Ангел. — И как же ты это сделал? — Гуинплен уже не улыбался, понимая, что Призрак совершил что-то такое, что не кончилось ничем хорошим. — Спрей для горла подменил на кое-какую смесь, которая временно лишает человека голоса. Карлотта, ну, которая старая примадонна, — пояснил криво улыбнувшийся Призрак, — использовала этот спрей, и как же было весело, когда из её рта вырывались жабьи хрипы. — Это жестоко, друг мой! — Нахмурился Гуинплен, и повернувшись к Квазимодо, словил его согласный кивок. — Надеюсь, сейчас с ней все в порядке? — В абсолютном, — уверил новых знакомых Эрик. — Я не настолько чудовище, чтобы лишать в принципе перспективную певицу голоса. Её я лишь припугнул. Однако одна личность, а именно Жозеф Буке, работник сцены, пытавшийся домогаться до Кристин, попытался выследить меня. Там мне пришлось действовать радикально, ибо куча предупреждений не действовали на него. Мне пришлось держать оборону. Он охотился на меня, но вскоре, мы поменялись ролями — по лицу Призрака расплылась жестокая, кривая ухмылка, — там, над сценой, я задушил Буке, а потом скинул его тело на сцену прямо во время представления. Он заслужил это. Это была последняя скотина. — Я тебя понял, — спокойно ответил Гуинплен, — ты оборонял себя, и любимую девушку, но ты поселил ужас в её сердце. Ужасно по отношению к тебе самому. — Да? — К сожалению — да, — согласился горбун, ероша свои и так торчащие волосы — Бедняжка и без того боялась Вас после случая в подземелье. А Вы не дали ей времени разглядеть в Вас человека и совершили то, что отбило у нее малейшее желание испытывать к Вам что-то кроме страха. Теперь, я думаю, Вы поняли меня и Гуинплена. — Понял, — обречённо вздохнул Эрик, проводя рукой по лицу. — Но что мне сделать? Извиниться перед ней? Так она и слушать не пожелает! — А с чего Вы это взяли? — Хитро улыбнулся Квазимодо, одним глазом прожигая Эрика насквозь. — Вдруг она, увидев, что Вы не кусок бесчувственного мрамора, разглядит в Вас душу? И, может быть, сможет проникнуться к Вам. — Ты хотя бы попытайся! — Поддакнул Гуинплен, и Эрик понял, что все-таки неплохо, что эти люди оказались с ним в одном кабаке. А ещё он понял, что парнишке уже хватит на сегодня, поэтому он отодвинул от него бутылку. — Ты чего? — Парень, кому-то, но уж точно не мне и не Квазимодо, уже достаточно пить! — Назидательно проговорил Эрик — Тебе лет-то сколько? — Мне 22! — Недовольно пробурчал Гуинплен. — Но… — А мне 35, так что слушайся старших! — Отрезал Призрак, наливая Квазимодо второй стакан. Откуда ему было знать, что звонарю не так давно исполнился 21 год? — Хорошо, — парень недовольно посмотрел на бутылку в руках Призрака, — дальше? — В тот же вечер Кристин и Рауль сбежали на крышу театра, а я уже ждал их там. Сидел за статуей и слышал, как она признавалась ему в вечной любви, говорила о том, что боится меня. Господи, знал бы ты, как мне стало стыдно, больно, одиноко…знал бы ты, что моё сердце едва ли не разорвалось тогда от боли… — Эрик едва сдержался, чтобы не всхлипнуть. Его душа горела адским пламенем. — Бедная девочка! Она не знает о том, что этот чертов виконт неверен ей, хоть и сделал девушке предложение. На маскараде я предъявил им новую оперу, и поклялся Кристин, что она будет со мной, хочет она того, или нет… — Это ужасно, — гулко прохрипел Квазимодо. — Ужасно. — Что именно? — Да всё это, — махнул рукой звонарь, — И Вы, со своей больной, израненной душой, не знавшей ничего хорошего, своей ревностью и дикой любовью. И виконт… Но Вы, Вы можете попытать удачи. Попытайтесь поговорить с Кристин. Попробуйте измениться, похоронить в себе Призрака Оперы, и остаться Эриком — другом этой девушки. А измены виконта — рано или поздно это все вскроется, и если она умна, то она расстанется с ним. Всё будет хорошо, месье! Именно любимые люди дают нам повод меняться, становиться другими, и если Вы любите мадмуазель Даэ, Вы найдёте в себе силы поменяться. Эрик почувствовал, что камень, висевший на его душе, если не исчез, то уж точно уменьшился. Гуинплен и уж тем более горбун Квазимодо оказались теми слушателями, что редко перебивали, всё объяснили и поддержали. А это Призраку было нужнее всего. А последние слова звонаря дали ему надежду… «А вдруг он прав? Я попытаюсь извиниться перед Кристин, попробую стать другим… Но, даже если это дохлый номер, то я хотя бы предпринял попытки. А если номер дохлый… то пусть она уйдет с этим придурком-виконтом. Она же его любит и все такое. Будет счастлива… — решил Призрак Оперы, вглядываясь в свои ладони. — Когда-то мне предсказали, что я тоже буду счастлив. Может сейчас, всё, что посоветовал Квазимодо, даст тот самый импульс, который поможет мне стать счастливым?».