Одна ночь — два сердца

Кира работала с Иваном более десяти лет и была не просто «всего лишь секретаршей и обслуживающим персоналом», как заклеймил ее высокомерный Федька. Она была поистине правой рукой Ивана, сколь незаметной, столь же и незаменимой. Но связывали их не только рабочие отношения. Кира была племянницей покойной жены Ивана. Настенька была глубоко уверена в ее уме и порядочности, да и главным для жены было знать, что Иван Васильевич сможет спокойно работать, не отвлекаясь на мелочи, организацией которых занималась Кира. Многие жизненные горести и радости Иван и Кира прошли вместе, связанные работой даже больше, чем родственными узами и понимали друг друга с полуслова. Настя и Иван поддерживали молодую Киру и помогли ей пережить нелепую измену мужа, когда тот оказался подонком и бросил ее с малолетней дочкой на руках. Пока Кира была в декрете, Иван Васильевич поменял штук десять помощников, мужчин и женщин, молодых и опытных, однако все было не то, и девушке пришлось вернуться к работе как можно быстрее, тем более Грозный предложил такую зарплату, от которой одинокая мать просто не могла отказаться. Дочка Киры росла на его глазах, иногда рисуя или делая уроки за маминым столом или просто гуляя по офису, дожидаясь окончания рабочего дня. Портрет Ивана, нарисованный ей восковыми мелками лет в 5, до сих пор висел у него в кабинете на магнитной доске, как яркое пятно среди серости будней. Как гром среди ясного неба случилась авария, которая унесла жизнь Настеньки. Если бы не Кира, Иван наверняка спился бы или забросил бизнес и уехал в какую-нибудь глухую деревушку, коротать свои дни за покосом травы и рубкой дров. Кирюша же, сама оглушенная неожиданным несчастьем, каждый день буквально насильно заставляла раздавленного горем Ваню вставать и идти работать, не теряя лицо перед подчиненными. Так день за днем складывались в недели, недели в месяцы, и боль от утраты притупилась, спряталась глубоко в сердце, как вовремя не вынутый осколок стекла врастает под кожу. Научившийся не замечать и не чувствовать этой тоски, Иван Васильевич будто разучился испытывать и все иные чувства. Он ел, не чувствуя вкуса, спал с разными женщинами, да и мужчинами, не испытывая особого удовольствия, смеялся и шутил с коллегами, не ощущая в душе ни малейшей радости. Кира была первым человеком, который заметил перемену в нем, когда как снег на голову ему свалился Федька. Очень юный, нахальный и капризный сын Алексея Данилыча подходил на роль «пары» для разумного и сдержанного Грозного менее всего. Однако, сердцу не прикажешь, и Кира, понимавшая Ивана как никто, была рада видеть, что тот будто оживает, пробуждаясь от ледяного морока. За счастье Ивана она была готова простить Федьке все надменные взгляды в свой адрес. Она же была тем добрым ангелом, который заказывал и приносил все роскошные букеты, подарочки и сладости в кабинет Федора по приказу Ивана. Заметив, что происходит между ними, Кира всегда тактично удалялась, оставляя их наедине в кабинете директора. И вот теперь теперь Федька требует уволить ее. Как объяснить ему все это? Да и сможет ли мальчишка понять, насколько нелепы его подозрения в измене? Иван прикрыл глаза и ответил, из последних сил стараясь сохранить спокойный тон: — Я же не об этом, Феденька. Ты сам знаешь, что это невозможно. Тем более, в этом нет никакого смысла, это создаст кучу проблем — в первую очередь мне. Они были знакомы уже около полугода и жили в огромной квартире на Патриарших ровно три месяца — как раз эту дату и хотел отметить Федя. В их отношениях настало то самое, весьма опасное время, когда медовый месяц заканчивается, а розовые очки спадают. Никто не может притворятся идеальным слишком долго — и люди, поначалу желающие показаться партнеру лучше, чем они есть — расслабляются и становятся самими собой. Иван и раньше знал из рассказов Басманова-старшего, да и сам прекрасно видел, что единственный и долгожданный Феденька был буквально идолом родителей и невозможным баловнем богатой семьи. Однако, первое время Федька несколько робел и смущался в обществе Ивана, не позволяя себе тех выходок, которые позволял с близкими. К сожалению или к счастью, Иван не догадывался, что надутыми губами и обидками дело не ограничивалось — все было гораздо хуже. За закрытыми дверями богатого родительского дома Федька до сих пор устраивал безобразные истерики со слезами и даже угрозами покончить с собой, едва несчастные отец и мать пытались хоть как-то приструнить своего обнаглевшего отпрыска. В последний раз такое случилось из-за машины: Федька наотрез отказался ездить на «старой» крашеной Феррари, которую сам же и поцарапал о бордюрную вазу. Проездил он на ней не более месяца, и теперь требовал купить взамен другую, «новую» машину. Отец был решительно настроен сказать нет, справедливо считая это блажью, но мальчишка закатил жуткий скандал, плакал и орал дурниной, заперевшись в своей комнате и обещая сейчас же выпрыгнуть из окна. Мать, сама в слезах, напившаяся валерьянки, чуть ли не на коленях просила сделать все так, как хочет Федюша. Алексей Данилович под этим натиском сдался. На том и порешили — новая машина Федьке была обещана на летние каникулы, по приезду с учебы, правда до них нерадивый студент так и не дотянул. Он вернулся весной, у него закрутился роман с Грозным и про машину он на время подзабыл. Иван, конечно, замечал, что мальчик его совершенно не терпит отказов, не умеет уступать и не выносит, чтоб что-то было не по его. Но Грозному поведение такое казалось весьма милым, по-детски непосредственным и он почти всегда шел на поводу. Ведь кого могут не разжалобить очаровательно надутые губки красивого мальчика? Тем более, разногласия обычно касались лишь мелочей — где поужинать и как провести выходные, и Иван получал удовольствие, уступая желаниям Феди, радуя и балуя своего юного любовника. Сейчас же дело бы серьезное, Федька своим носом полез во «взрослые» дела, и тут уж Иван не собирался идти на поводу у вздорного мальчишки. — Ах, невозможно?! — взвился Басманов, вскакивая с кровати, — ну конечно! Это же незаменимая Кирюша! Не то что я, правда?! Не понимаю только, зачем было врать? — И в чем же я соврал? — холодно поинтересовался Иван. — Зачем ты вообще сказал, что выполнишь любую мою просьбу?! — успокоившийся было, мальчик начал входить в штопор с новой силой, он бросал обидные и жестокие слова в лицо Ивану, ничуть не пытаясь, да и не умея сдержать себя, — или думал меня подарочками купить?! Я сразу увидел, что эта тварь давно положила на тебя глаз и меня возненавидела с первого дня! Я не слепой, я прекрасно вижу, как она на тебя смотрит и как жопой крутит и сиськи свои вываливает, когда наклоняется к тебе! Мало того, что ты там весь день с ней, когда я тут скучаю один, так еще и ночью ты ее… катаешь — Федор! Уймись! — попытался воззвать к нему Иван, но поток сбивчивых и обиженных речей было уже не остановить. — Да ты просто не любишь меня! — надрывался Федька, из глаз которого вновь хлынули слезы, а губы скривились в безобразной гримасе, — не любишь! Не любишь! Если б любил — ты бы уволил ее, потому что она меня бесит! Я страдаю — а тебе и дела нет! Не знаю, что вы там с ней делаете… в офисе! — Федька уже надрывно рыдал, ничего и никого вокруг не видя. От последних слов Басманова у Ивана кровь прилила к лицу от гнева, ему хотелось вытащить из своих брюк ремень и отхлестать несносного мальчишку по заду, да вымыть ему рот с мылом за всю ту грязь, которая лилась из него, будто змеи и жабы изо рта заколдованной злой принцессы. «Ничуть он не волновался за мою жизнь, он просто подозревал, что я изменяю ему с секретаршей!» Иван встал и крепко схватил Федьку за запястье, однако того это еще больше раззадорило. Пытаясь вырваться, он топал ногами и орал сквозь слезы до хрипоты: — Уволь ее!!! Уволь ее!!! Выгони!!! Выгонииииии!!! Это была уже натуральная истерика. Федька кричал на весь дом, срывая голос, ничего и никого не стесняясь: — Отпусти меня! Отпусти!!! Езжай к ней! А я соберу вещи и уедуууу… я тебе не нужеееен… Милый ласковый медвежонок в руках Ивана почти мгновенно превратился в истерящего монстра — стоило лишь сказать ему «нет». Однако в планы Ивана совершенно не входило исполнять любую сумасбродную прихоть юного любовника и выслушивать часовые истерики. — Пойдем! — Иван дернул Федьку за руку, одновременно обхватывая и второе запястье с такой силой, что наверняка наутро на белой коже расцветут фиолетовые пятна. Басманов, яростно сопротивляясь, упал на колени прямо на пушистый ковер, продолжая отчаянно истерить, как трехлетка на полу супермаркета. — Отпустииии меняяя! Я уедууууу, — между всхлипами завывал он. Иван понял, что разговаривать тут бесполезно, нагнулся, обхватил сопротивляющегося Федьку за талию и перекинул через плечо так легко, будто это и вправду был ребенок, а не 19-летний парень, не отказывающий себе в эклерах, панкейках и мороженом. Не зря в своем плотном графике Иван Васильевич находил окна, чтобы сходить в зал и потягать железо.