Одна ночь — два сердца

Грозный разрывался между противоречивыми чувствами — чувством вины за свое опоздание и раздражением из-за беспочвенных нападок и такого свинского отношения. Он снял кашемировое пальто, аккуратно повесил его в шкаф; поднял с пола потрепанные цветы, задумчиво их оглядев, положил на комод; поставил сушиться зонт. Пройдя через гостиную, Иван оказался в столовой, где и увидел весь учиненный Федькой разгром. С печалью окинув взглядом беспорядок, он лишь вздохнул и направился к дверям спальни — чувство вины, любовь и жалость к обиженному мальчику определенно были сильнее. С самого начала их отношений Иван Васильевич чувствовал свою ответственность за Федьку; и потому, что стал его первым мужчиной, и потому что был старше и опытнее, и потому что сам захотел забрать это кудрявое своенравное сокровище в свое безраздельное владение. Родители буквально передали мальчишку Ивану с рук на руки, уступив желанию сына. Оттого слез Федькиных Иван совершенно не выносил, чем тот, конечно, бессовестно пользовался. Меньше всего Иван хотел причинять своему дорогому мальчику страдания. Сердце Грозного, которое самому ему после смерти жены казалось то ли камнем, то ли ледяной глыбой, таяло при виде печального и плачущего Федьки. С мокрыми щечками, красными глазами и носом и слипшимися от соленой влаги ресницами он был все равно невероятно красив и желанен. Хотелось утешить мальчика как можно скорее и сделать все, что угодно, чтоб только насладиться сияющей улыбкой и милыми ямочками на щеках. «Конечно, тут только моя вина — корил себя Иван, — Федя ждал меня, так старался, а я… чертов телефон и чертовы французы… Разве я могу сердиться на то, что он так сильно любит меня, что просто переволновался? Наверняка думал, что меня убили и закопали где-нибудь в лесу, мой нежный чувствительный медвежонок. Тем более, мы не были близки уже… хмм… неделю, да, конечно, он скучает… Я ведь знал, на что иду, когда предложил жить вместе… » С этими мыслями он дошел до спальни и, открыв дверь, увидел ровно то, что ожидал увидеть — Федя лежал по диагонали на огромной кровати, застеленной плотным темно-бордовым бархатным покрывалом, и всхлипывал, уткнувшись лицом в подушку, будто обиженный ребенок, убежавший с праздника. С того самого дня, как Федька оказался тут впервые, смущенный и напуганный, многое изменилось — фотографии с женой Иван убрал в кабинет, на стене же висели их фото с отдыха — вот они целуются на закате на фоне океана, а вот Федька, весь в песке, радостно улыбаясь, держит в руках пойманного краба. Порядка стало меньше, а побрякушек больше. На кровати появилась куча шелковых и бархатных подушек и пушистый плед, потому что Федька любил тут поваляться и днем, смотря фильмы и лакомясь чем-нибудь не особо полезным. С этим аскетичному Ивану Васильевичу тоже пришлось смириться, благо домработница заботилась об отсутствии крошек в постели. Тут и там валялись Федины вещи, которые Даша не успела прибрать, а в целом, Ивану пришлось признать, что спальня, да и вся квартира с переездом Федора приобрела вид куда более живой и уютный. Педантичный Грозный не узнавал себя — весь этот беспорядок не раздражал его, а скорее умилял. Иван осторожно присел рядом со страдальцем, погладил по мягким кудрявым волосам, провел ладонью по спине, спускаясь и ниже и по-хозяйски оглаживая мягкие выпуклости: — Федюша!.. — Федька не повернулся, но всхлипывания притихли. — Ну извини меня, я виноват, что забыл включить телефон, понимаю, как ты перенервничал, — Иван говорил самым своим мягким и ласковым голосом, — я же не знал, что ты приготовил мне сюрприз. Иди сюда, малыш! — но Федька по-прежнему упрямо лежал лицом в подушку и Грозный, уже посмеиваясь про себя над столь детским поведением, решил попробовать безотказное средство — подкуп. — Ну скажи, что мне сделать, чтоб мой котенок перестал обижаться и пошел на ручки? — в голосе Ивана сквозила улыбка, однако это была улыбка ласковая, без обычного злого сарказма и насмешки. Это подействовало. Федька приподнял голову, вытер покрасневшие глаза тыльной стороной ладони, шмыгнул носом, подкатился и положил голову Ивану на колени, будто был и вправду котенком, который требует ласки. — Ну так что? Давай я возьму завтра выходной, и мы съездим поедим твоих любимых омаров и устриц? Или покатаемся на кораблике? Или останемся дома и все же устроим романтический ужин, как ты хотел? На этот раз — стол за мной, — предлагал Иван, ласково перебирая и пропуская между пальцами Федькины кудри. Все варианты были крайне заманчивы, тем более выходной среди недели у Ивана был сродни чуду, но у Феди на уме было другое. Он вскинул на Ивана свои невозможные лазурные глаза, которые от слез сделались еще ярче и дрожащим голосом тихо произнес: — Уволь ее! — Что ты сказал, медвежонок? — Грозный был уверен, что ему послышалось, но Федька повторил громче и увереннее, с вызовом: — Уволь ее! — Кого, Федюша? — Уволь Киру! Мне она не нравится! Ты спросил чего я хочу — так вот чего!