Обломки

Фурина знает, что этот сон, где волны смыкаются у неё над макушкой, должно быть, просто очень долгий; всë, как – не – будет помнить, по-прежнему, и всë иначе; но как спящим невдомёк, что они спят, она наяву заблуждается, что всë – и красные кресты-зрачки – не взаправду. В густых водорослях замечает шевеление, всматривается, предусмотрительно отбрасывает подальше сомнения, солëные течения ведь обитаемы, да то и верно – среди стеблей лишь заигрались малыши-мальки; она расслабляется, стоит здешним кустарникам нежно листвой огладить щëки, а крошечным рыбкам закружиться над головой, сплетая кулисы пузырьков. Но что-то всë равно не так. Течения усиливаются, ветер где-то сверху смутно, заунывно воет, терзает крыши ледяным дождём, и Фурина подаётся назад. В её глазах – отчаяние, спрятавшееся за фарфоровым «всё нипочём», в глазах Арлекино – ни раскаяния, ни боли, ни печали, одни лишь едва заметное любопытство и любящее сламливать понимание. Неподалёку снова шевеление, она дëргается, срывает постановку, оборачивается так скоро, что укалывает болью шею, но нежная и знакомая, слишком похожая на отражение тень, образ, он её быстрее, он копошится, скользит где-то на краешке взгляда, она хочет его и поймать, и убедить себя в том, что ей кажется, что дрëма снова забрала, помутнила осознанность, пустотой обернулась между гильотиной и отсечённой головой. Обессиленно Фурина пытается его догнать, но только чувствует затылком безжизненный и усталый взгляд; страх, тревога колотятся о тронутые трещинами рëбра бешеной птицей, сводят внутренности; руки, тёмные, с длинными ногтями, пересчитывают её позвонки где-то на границе галлюцинации; постепенно теряется что-то важное, то, что она не может и не сможет уже ни вспомнить, ни собрать во что-то осмысленное, то, что разбивается вдребезги, на посланную бесчувственными звёздами груду обломков когда-то знакомых зданий. Арлекино по обыкновению манит, а у Фурины всё суше во рту, и она уже почти ничего не слышит и может только смотреть; самоуверенность уносит на этот раз вместе с останками городов, и брызги остаются беспомощно оседать на толще морей; капельки бледно поблёскивают, их ненадолго освобожденные отражения-звёзды – в небе; и от тех, и от других с каждым мгновением остается все меньше смысла. Ей совсем не хочется отвечать. Последняя капелька щекотно приземляется на нос и вмиг смешивается со слезами. Фурина вновь цепляется за остатки рассудка, в судорожном страхе закрывает глаза, она не против, впрочем, вырвать их с глубоким корнем, чтобы вязкая, горячая, тëмная кровь лилась на их месте, не успевая запечься, пачкала кожу, лишь бы не получить отклик от навязчивого образа, словно образ бы его дал, и дëргает конечностями в попытках подняться на поверхность, подальше от пучины и стай рыбëшек, подальше от ужаса, ужас не может быть таким близким – даже размытой тени слишком много, это ещё неправильнее, чем мëртвые. Озноб колючим терновником пробирается под одежду, а следом ещё глубже, и Фурина вздрагивает, ощущая, как что-то в ней надрывается с каждым новым вдохом всё сильней; чужие чёрные ладони гладят щёки, согревают, утирают слёзы, незамеченные, бесполезные; чем нежнее поглаживание, тем явственнее сводит конечности, тем яростнее чувство вины, и у Фурины не получается натянуть на себя привычный беспечный вид; прикосновение губ к губам вытягивает остатки воли с концами – на периферии восприятия гремят финальные аплодисменты. В груди режуще больно, словно предвещающий надрывные рыдания комок в гортани обернулся остроугольной глыбой; органы горят, на горле след, ожог, череп сдавливает, сжимает до почти слышного треска, в ушах раскатисто шумит – она это, быть может, чувствует, но сил для того, чтобы осознать, давно нет, она целиком уже принадлежит далëкому образу, пусть память о нëм – и обо всëм – угасла, хрипя в агонии. Как её – звали – зовут? О ком – тосковало – тоскует еë сердце? Как давно она играет? Её будто никогда и не было.