когда человек на мгновение отстраняется, канеки без колебаний сокращает расстояние снова, цепляется слабыми холодными пальцами за плечи, за шею, где жизнь бьется ярче всего, исступленно и жадно впивается в губы, не встречая сопротивления, хиде лишь толкается навстречу: сдавайся, принимай, бери – и что-то окончательно ломается.

В груди режуще больно, словно предвещающий надрывные рыдания комок в гортани обернулся остроугольной глыбой; органы горят, на горле след, ожог, череп сдавливает, сжимает до почти слышного треска, в ушах раскатисто шумит – Фурина это, быть может, чувствует, но сил для того, чтобы осознать, давно нет, она целиком уже принадлежит далëкому образу, пусть память о нëм – и обо всëм – угасла, хрипя в агонии.

Кроули становится одним из тех безнадёжных обломков, когда с яростью – это последнее, на что её хватает, пока она не смыта топящим разочарованием, – впивается спустя время в чужие губы, не чувствуя, конечно же, ответа, но всё равно держась за ангела и надеясь, что простое, проще, чем чувства, число немного задержится – не наступит.

Звёздные и лунные ночи давным давно превратились в неисчисляемую и бесчисленную вереницу муравьёв, Рейн так же, как прежде, стали на первый взгляд старше, Ида, сидящая рядом, — так же, как прежде, на первый взгляд ничуть.