Loving eyes filled with lust

      Ванная затянута паром, превратившим зеркало над раковиной в мутную, ничего не отражающую гладь. Влажный нагретый воздух забивается в лёгкие и оседает испариной на коже. Хёнджин прикрывает за собой дверь медленно и очень тихо – не хочет подкрадываться, однако робеет и, смущённый, замирает на пороге на несколько секунд.       Кажется, что давно пора перестать испытывать перед Минхо это замешательство, это стыдливое желание опустить взгляд и поклониться, но трепет не проходит даже спустя годы их близости, всегда подслащает кровь щекотным волнением вблизи старшего.       За стеклянной дверью душевой кабинки чужой силуэт почти неподвижен. Слышно только, как шумит вода, и этот звук заглушает неровное дыхание. Хёнджин задерживает его на миг, взявшись пальцами за низ футболки.       Он скучал по Минхо, ожидая его несколько дней из поездки к родителям. Искренне радовался о хорошо проведённом времени хёна, улыбался присылаемым фотографиям окрестностей возле его родного дома и котов, которых любит так же сильно, как сам старший. Было приятно, что Минхо часто звонил и писал, и не торопился, слушая рассказы Хёнджина о работе и мелких бытовых происшествиях, хотя тот не хотел красть его время, предназначенное для выходных с семьёй.       «Не говори глупостей, Хёнджин-а», – Минхо растягивал ласковое окончание. Связь немного прерывалась и шумела от помех. «Кто ты, по-твоему?»       От его слов становилось тоскливо со сладостью, окутывающей стучащее сердце. Хёнджин ощущал себя постоянно, безрассудно и пылко влюблённым, как в первый раз, когда Минхо так обращался с его чувствами – будто с лелеемыми, оберегаемыми им ростками чего-то, что уже давно пустило вглубь надёжные крепкие корни.       Однако, вскоре Хёнджину стало одиноко, и по ночам он с трудом засыпал, воспринимая непривычную пустоту вокруг как что-то неправильное. В какой-то степени всё это было нормально, и он просто терпеливо ждал возвращения хёна, занимаясь в эти дни своими обычными рабочими обязанностями, увлечениями и уделяя время отдыху наедине с собой.       Но он действительно соскучился и поэтому сейчас оставляет футболку на стиральной машине и туда же аккуратно складывает штаны и бельё. Минхо приехал меньше часа назад, и, конечно, в списке желаний после дороги душ стоял на первом месте.       Он никак не реагирует на звук отодвигаемой дверцы и не оборачивается, вслушиваясь в тихий скрежет пластиковых колёсиков и едва различимое дыхание за спиной. Когда Хёнджин вступает в его личное пространство, чувства всегда обостряются до крайности, живо реагируют на его присутствие, и нестерпимо хочется мгновенно обнять его, объять, привлечь к своему телу и растворить в нём. Сейчас Хёнджин не просто пересекает грань близости, а стирает её, и Минхо – который знает, что младший подчинится не только его словам, но даже жесту – чувствует себя удивительно уязвимым и, вместе с тем, защищённым рядом с ним.       Он тоже так сильно соскучился.       Ладони несмело и вопросительно ложатся на его рёбра и пробираются вперёд, подкравшись пальцами к самому животу. Там останавливаются и разминаются друг с другом, когда Хёнджин прижимается ближе и прислоняется лбом к его затылку, а грудью к спине. Склоняет голову под струями воды и наверняка закрывает глаза, пока намокают и тяжелеют его волосы.       Сердце размеренно и гулко бьётся. Наверное, Минхо чувствует это. Хёнджин взволнован уже лишь тем, что прикасается к его обнажённой, распаренной и слегка покрасневшей от жара коже. Что не спросив вдыхает тёплый запах его тела, отдающий свежестью геля для душа, и с затаённой жадностью едва заметно трётся щекой о мокрые волосы на затылке. Минхо никогда не обделял его вниманием, но касаться его тела, а особенно ласкать его всегда воспринималось словно великолепный подарок. Хёнджин немного совершенно одержим.       Они практически не двигаются, какое-то время проведя так – Минхо в его объятиях, пока горячая вода разбивается об их тела, щекотными змейками сбегает по лицу, плечам, спине и ногам и разбрызгивает капли, оседающие на запотевшем стекле. В Хёнджине растворяются тоска и одиночество и убегают в сток вместе с прозрачными потоками, а вместо них зарождается томительное, тягучее желание.       В Минхо – тоже.       Тихая нежность медленно нагревается, как вода на плите, постепенно закипающая, пока не начнёт бурлить. Этой естественной нужде, необходимости он не собирается противиться, заранее знающий и понимающий, как Хёнджин ждал его дома и что его тело так открыто выражает прямо сейчас. Минхо настолько хорошо его знает, что даже чужое дыхание и незначительные жесты говорят ему вплоть до деталей, как младший чувствует себя и что происходит в его голове.       Прошло так много ночей, в каждую из которых Минхо хотел его и нуждался в том, чтобы Хёнджин принадлежал ему, и теперь он вполне чувствует этот притаившийся голод, силу которого притупляет только чужая робкая ласка.       Ладони ложатся поверх рук Хёнджина на его теле и мягко размыкают объятия. Минхо разворачивается к нему и тянет к себе на расстояние едва заметного шага – только чтобы вода не лилась младшему прямо в лицо. Наконец-то смотрит в глаза и с чуть заметной улыбкой прикасается к тёплой, мокрой щеке. Стирает с неё налипшие волосы, подушечкой большого пальца проводит под глазом, где пристала трогательная точка маленькой родинки, и ощущает всей ладонью, как Хёнджин расслабляется от его прикосновения до состояния, когда его слабо держат ноги.       Мгновенно.       И от этого так же мгновенно в груди стягивает горячим желанием, от которого Минхо на секунду прикрывает глаза.       Нельзя представить более интимную ситуацию, в которой Минхо подпускает к себе кого-то настолько близко, как и невозможно вообразить Хёнджина в более уязвимом состоянии, чем сейчас. Они оба любят этот момент.       Хёнджин рассеянно слизывает воду с приоткрывшихся от выдоха губ, когда чужие ладони скользят неторопливо вниз по его мокрой шее, огибают плечи и опускаются до локтей. Минхо находит его взгляд и заставляет тот замереть, зафиксироваться только на его глазах, глядящих с таким обещанием, что сквозь бёдра по мышцам течёт сладкое онемение.       – Я хочу, чтобы ты пошёл в спальню и был в постели, когда я приду. Не одевайся. Хорошо?       Минхо шепчет, вглядываясь в глаза так пристально, будто ему необходимо убедить Хёнджина, чтобы тот согласился, но у того уже ноги практически поворачиваются в направлении выхода из ванной. Он задерживает дыхание и не отводит взгляд, даже не моргает, только дрожат потемневшие, слипшиеся от воды ресницы. В паху так легко тяжелеет от дурманящего предвкушения, и губы сами шепчут в ответ:       – Хорошо, хён, – непродолжительная пауза, и Ли скорее читает по губам, чем слышит. – Господин.       Минхо улыбается ему и отпускает, убрав руки с растревоженного возбуждением тела. Хороший. Послушный, знающий мальчик. Внутри тлеет гордость и счастье от обладания им. Минхо так любит его и так любит мысль о том, что Хёнджин наслаждается подчинением настолько же сильно, насколько ему самому нравится ставить его на колени и приковывать к себе стеклянный, мутнеющий от желания взгляд.       Младший делает неуверенный шаг назад, нехотя покидая объятия, но всё-таки, помедлив, отворачивается, чтобы отодвинуть дверцу и выйти. Минхо хочется выдержать напряжение до нужного ему градуса. Но в этот раз жажда сильнее, чем его самоконтроль.       – Подожди.       Он сам делает к нему шаг, поворачивает к себе за плечо, прижимает одну ладонь к прохладному стеклу позади, а другой обхватывает чужой подбородок и вжимается поцелуем в мокрые мягкие губы, сразу скользяще раздвинув их языком. Хёнджин податливо и быстро открывает рот и, размягчённый будто пластилин, обвивает руками шею старшего. Из него вырывается прерывистый выдох носом. Поцелуи неторопливые, но глубокие, сдерживаемо голодные (с трудом), и он быстро, быстро теряет рассудок, прижатый между горячим обнажённым телом Минхо и холодной стеклянной дверцей.       Минхо прекращает целовать его так же неожиданно, как и начал. Проводит губами по скуле, ладонями – по щекам и ушам, заглядывает в глаза и выдыхает, напоследок коснувшись дыханием:       – Теперь иди.       У Хёнджина ватные ноги и руки дрожат, когда он покидает душевую кабинку и слепо берёт полотенце, чтобы накинуть на мокрые плечи. Движения почти автоматические, бездумные. То, как сильно его повело от незамысловатой близости и всего лишь нескольких поцелуев, ярко кричит о накопившемся, огромном желании.       Он ни за что не ослушается. Где-то в желудке вибрирует от восторга и горячего предвкушения, сквозь сомкнутые губы несдержанно вырывается почти неслышное, короткое мычание от толпящихся в воображении картинок, подхлёстывающих напряжение в распалённом теле.       В стиле Минхо закрутить его медленно и бескомпромиссно в настолько тугую пружину, чтобы потом их обоих разломало на куски. Это его любимое – заставить Хёнджина неприглядно, грязно, распущенно умолять о вещах, которые тот никогда не озвучил бы вслух, не будучи возбуждённым, но только о них и думает, стоит всего одному прикосновению загореться на его теле.       Хёнджин уже сейчас готов был возразить и просить, чтобы хён прямо здесь, прямо так, прямо в эту минуту – не отпустил, не велел ждать, взял. Но он не ослушается.       Потому что тогда Минхо даст ему в десять раз больше и заставит отдать стократно.       Ноги ведут в спальню, влажное тело покрывается мурашками от контраста тёплой ванной и прохладных комнат. Хёнджин обтирается полотенцем и наспех просушивает волосы, расчесав пальцами длинные пряди. Кусает губы.       Прикосновение постельного белья к обнажённой коже волнует разбуженную тактильность. Ткань будто гладит его голые бёдра и ягодицы, когда он подвигается к изголовью и садится, согнув ноги. Пальцы беспокойно сжимают друг друга, лежа на коленях. Хочется потрогать себя, но тогда будет очень сложно остановиться, и Минхо накажет его, а в этот раз хочется быть послушным, лучшим, безупречным.       За его похвалу, в то время как Минхо будет вынимать из него душу, Хёнджин отдаст абсолютно всё.       Он бы не был собой, если бы не дразнился, изворотливо не хитрил и не стремился вывести из себя – Минхо хорошо знает это и обожает, но также знает и то, что сегодня Хёнджин – оголодавший, чувствительный до крайности и нетерпеливый до преждевременного помутнения. Хрупкий. Не будет испытывать терпение, потому что слишком сильно хочет.       Вся соль в том, что они с Минхо абсолютно стоят друг друга – вот почему вместе так безумно, невыразимо хорошо.       Минхо не торопится, отправив его в спальню. Моет голову, смывает с волос пену, а с тела лёгкую усталость после дороги и неконтролируемое нетерпение. Хочется сохранить выдержку так долго, насколько это будет возможно – в голове уже детально сложился приятный план, разливающий в крови жар, даже когда босые ноги ступают на холодную плитку за пределами душа.       Протерев волосы и накинув на себя махровый светлый халат, Минхо слабо завязывает пояс, смотрит несколько секунд в зеркало, промакивая полотенцем лицо и шею. Хёнджин определённо уже извёлся, ожидая его в постели.       Под кожей зудит несмолкающее желание, но ему Минхо тоже господин.       И он полностью удовлетворён увиденной картиной, когда входит в спальню – поджав к себе ноги, младший сидит у изголовья, откинувшись на подушки посреди скомканного белыми волнами мягкого одеяла. Обнажённый и ждущий. Он скрещивает ступни, когда Минхо появляется на пороге, и у того прикипает взгляд к поджавшимся на них пальцам. Хёнджин сжимает ладонями собственные колени, натянутый как струна.       Минхо чудится, что у него по-животному обостряется обоняние, и он чувствует сладковатый и вместе с тем острый запах чужого возбуждения. Жажда впиться в Хёнджина сушит горло.       Иногда неизвестно и непонятно, как удаётся сдержать себя.       Ничего не сказав, Минхо пересекает комнату наискосок и ненадолго останавливается перед комодом, выдвинув ящик. Спустя пару шагов до постели на одеяло падает флакон смазки. Под весом тела прогибается матрас. Пальцы мягко обхватывают голую лодыжку младшего.       Хёнджин тихо выдыхает ртом.       Его расширенные зрачки прикованы к губам Минхо, легко прижавшимся к его колену. Целомудренные и одновременно с тем интимные поцелуи оседают на коже, вмиг покрывшейся густыми мурашками. Чужие влажные волосы щекочут ноги и посылают искры сквозь нервные окончания. Чуть более ощутимый, чем предыдущие, поцелуй оседает ниже по внутренней стороне бедра, Минхо отводит колено в сторону, раскрывая перед собой, и Хёнджин опускает руку на край сбившейся вниз подушки и сжимает в пальцах наволочку.       Он замирает перед Минхо, будто тот хищно втягивает в себя его запах и лижет чувствительную мякоть близко к паху ради того, чтобы вонзить в плоть зубы. Минхо это и делает – только не опасно и не больно – прикусывает, зализывает и покрывает хаотичными поцелуями всю внутреннюю часть бедра. Хёнджин начинает дрожать и чаще вздыхает, сминая постель под собой руками.       Каждое слабое касание и каждый дразнящий укус импульсом достигают уже возбуждённого члена, лежащего на животе. Видеть голову Минхо, так близко склонившуюся к нему, невыносимо, так же, как и ощущать его губы и язык в дурманящей близости. Хёнджин ёрзает и издаёт сдавленный звук, когда другое его бедро старший обласкивает широкой ладонью и сжимает пальцами.       Минхо никогда не задерживается долго на одном месте – именно поэтому всегда по пятам преследует чувство, что он крутит Хёнджином как игрушкой, позволяя зачерпнуть ощущений с лихвой, но не с избытком. Это Минхо решает, как скоро наступит исступление, как быстро сквозь стоны посыплются плохо разборчивые мольбы.       Когда он разводит шире колени младшего и раздвигает его ноги удобнее для себя, придвинувшись между них почти вплотную, впредь препятствуя их движению, Хёнджину кажется, что он уже сейчас готов попросить о большем. Чтобы как можно скорее, потому что недолгая разлука сделала его таким нуждающимся, таким разбитым ещё до того, как Минхо прикоснулся к нему.       Тёплые ладони, ласкающе огладив живот и скользнув до груди, вынуждают его непроизвольно, слабо прогнуться им навстречу, вздохнуть, прикусить губу. Минхо смотрит в глаза, и его слова кладут начало взбудораженному отчаянию, которое испепелит к концу вечера – нет сомнений.       – Хочу сделать тебе хорошо, Хёнджин-и. Ты долго ждал.       Любовный шёпот, приблизившись к лицу, опаляет приоткрывшиеся губы. Хёнджин теряет зрительный контакт, потянувшись за поцелуем, но чужая ладонь подхватывает под подбородок и удерживает на месте. Сладко и больно колет под рёбра мимолётный стыд. Брови жалобно ломаются вверх к переносице.       Минхо невесомо прикасается губами к щеке и виску, окутывает запахом свежести после душа и жаром.       – Я обо всём позабочусь. Слышишь? Тебе не нужно ничего делать. Только одно...       Ладонь отпускает подбородок, опускается вниз и оглаживает рёбра и напряжённый изгиб талии. Хёнджин вспыхивает прямо под рукой – настолько ощутимо и ярко горит. Щекотно, одними подушечками пальцев Минхо надавливает на низ его живота под аккомпанемент рваного выдоха.       Хёнджин будет просто великолепно звучать.       – Ты скажешь мне сразу же, как только почувствуешь, что собираешься кончить. Предупредишь меня, понятно?       Хёнджин скулит, стоит пальцам совсем мимолётно задеть липкую от смазки головку члена. К Минхо нестерпимо хочется прильнуть всем телом, почувствовать на себе его вес, жар, его сильную хватку на своих руках и бёдрах – так хочется, что дышать выходит через раз. Хёнджин не знает, как выдержит какое-либо промедление, но...       Он же решил, что не ослушается.       – Не смей кончить просто так, – Минхо шепчет на ухо и запускает пальцы в сырые волосы, приласкав загривок. Почти сразу убирает руку, целует поверх пульсирующей жилки на шее. – Ты слышал, Хёнджин?       – Д-да, – шёпот в ответ вздрагивает.       – Да?       – Да, Господин.       Объятия и прикосновения слишком быстро сводятся к минимуму. Минхо выпрямляется и снова садится между его разведённых ног, взглянув с будоражащей снисходительностью.       – Молодец.       Хёнджин действительно просто умница, хороший мальчик. Он без ума от его отчаянных попыток сражаться с самим собой, умения терпеливо ждать и настолько жадного ожидания перед каждым следующим действием. Хёнджин как всегда выглядит идеально, так дрожа от желания, хотя они едва начали. Минхо одурманен им и будет дышать полной грудью, пока не отключится разум.       Он мягко оборачивает пальцы вокруг горячего напряжённого члена и большим растирает по головке блестящий предэякулят, откровенно любуясь этим зрелищем. Поглаживает вниз и вверх, а затем свободной рукой берёт принесённую смазку и отщёлкивает крышку. Вязкая капля падает прямо сверху и, подхваченная пальцами, распределяется по члену несколькими движениями ладони. Хёнджин вздыхает со всхлипом и откидывает голову на спинку кровати, но не отрывает взгляда.       Тоже не может прекратить смотреть, как пальцы Минхо обхватывают его, ласкают и мокро блестят от смазки. Живот напрягается от приятных, похожих на тёплые волны спазмов. Пока ещё слабо и спокойно.       Кожа покрывается россыпью мурашек, облизавших голые бёдра и ноги. Хёнджин прикусывает губы, выдохнув носом, комкает в ладонях одеяло. Его колени подрагивают, голова приподнимается на секунду, но снова откидывается обратно, прижавшись затылком к изголовью. Он испускает короткий, мычащий стон.       Минхо тихо усмехается и задумчиво улыбается, скользко и плавно прокручивая кулак вокруг головки.       – Мне не хватало тебя, Хёнджин-и.       Неожиданное признание притягивает взгляд Хёнджина к чужому лицу. В его собственных глазах мелькает рассеянная уязвимость, растворённая в возбуждении. Он бегло облизывает губы, и его рот остаётся приоткрытым, выпуская потяжелевшие вздохи.       – Я делал то же самое, думая о тебе, – Минхо без стеснения находит его взгляд, продолжая неторопливо гладить член. Бёдра Хёнджина вздрагивают навстречу его ладони, в лицо бросается жар от мгновенно закрутившихся в голове откровенных образов. – И не один раз.       – Правда? – внезапно хриплого шёпота хватает лишь на короткий выдох. Хёнджин только сильнее возбуждается от звука чужого голоса, от вкрадчивой, дразнящей, ласкающей фантазию интонации. Воспринимает это как смущающий и ужасно горячий, ужасно лестный комплимент, подталкивающий его к медленно нарастающему ощущению внутренней эйфории.       – Правда, милый, – Минхо лишь на секунду опускает глаза, чтобы надавить большим пальцем на уретру и растереть по головке выступившую каплю естественной смазки, а затем плотно проводит по члену и поступательно двигает ладонью с хлюпающим призвуком от обилия влаги. У Хёнджина с отрывистым стоном ломаются под острым углом брови. – Но мне было так мало. Я хотел, чтобы ты был рядом. Представлял тебя самого таким нуждающимся. Как ты просишь, чтобы я взял тебя.       Хёнджин тяжело сглатывает слюну и дрожаще выдыхает, загипнотизировано глядя на Минхо. Его бёдра плавно движутся, принявшись догонять постепенно закручивающееся внизу живота удовольствие. Он постанывает, кусает губы и время от времени жмурится – сладкие слова поливают мёдом его слух, его желание быть оценённым.       – Мне было очень приятно ласкать себя, вспоминая, как красиво ты звучишь, – Минхо продолжает, ощущая, как от желания пересыхает в горле. Прямо перед ним Хёнджин плывёт от наслаждения, и он знает, что происходит у него в голове, потому что руководит этим. Хёнджин падкий на искушённые слова во время того, как его тело получает внимание, и Минхо никогда не упускает шанс использовать это. – И как хорошо ты выглядишь, когда я нахожусь в тебе. Я так этого хотел. Хотел, чтобы ты был прямо там, чтобы я мог трахнуть тебя, заполнить и остаться внутри на всю ночь, а утром мы бы сделали то же самое снова. И ты был бы чертовски грязным...       Хёнджин всхлипывает, выгнувшись в пояснице, толкнув бёдра навстречу с хлюпами двигающемуся кулаку. Минхо шумно выдыхает.       – Очень грязным, Хёнджин-и, я бы позаботился об этом. В испачканной смятой постели. Тебе бы это понравилось.       Губы раскрываются в стоне. Минхо заводит его фантазию, как досконально изученный им механизм, возбуждает, будоражит, беспощадно встряхивает, чтобы Хёнджин горел. Он всё это видит, будто воочию, и вкупе с доставляемым удовольствием картинки под прикрытыми веками сводят его с ума. Особенно та, на которой Минхо ласкает себя сам, собственными руками оглаживает своё тело, сжимает напряжённый член и так же, как он сейчас, вскидывает бёдра, вбиваясь в сжатый кулак. Наверняка другая его рука сжимает упругие мышцы груди, хаотично потирает пальцем тёмный сосок – Хёнджин знает, что Минхо чувствителен в этой области. И в этот момент Минхо думает о нём...       – Ты бы послушно вёл себя ради того, чтобы я не отпускал тебя целую ночь? Ответь, Хёнджин.       Он выжимает из него желаемое, с оттяжкой надрачивая от основания до самой головки, то и дело дразняще потирая уздечку. Хёнджин отрывает спину от подушки, на которую опирался, со стоном прохныкав:       – Да, Господин.       Бёдра сладко сводит. Он снова стонет и натягивает одеяло под собой, сильно сжимая в ладонях. Минхо добавляет смазки и проводит чистой рукой вверх по напряжённому животу, поддевает ногтем чувствительный сосок и прижимает подушечками пальцев, перекатив между. Хёнджин великолепно скулит, теряясь в долгожданных, захлёстывающих ощущениях. Его тело извивается от нехитрой ласки, обделённое вниманием какое-то время.       Желание, сравнимое с животным голодом, где-то внутри со звоном рвётся с цепи. Минхо хрипло выдыхает, сам будто погрузившись в транс:       – Одна только мысль об этом заставила меня кончить, – он опускает руку и с силой прижимает таз Хёнджина к постели, не позволив двигаться. – О том, каким хорошим мальчиком ты можешь быть.       Его ладонь размашисто двигается по горячему напряжённому члену, собирая смазку с мокрыми, непрекращающимися звуками. Хёнджин изгибается, его колени дёргаются друг к другу, но натыкаются на препятствие в виде тела старшего, он встревоженно скулит, почти закатывая глаза, и поспешно восклицает:       – А... так близко!       И содрогается впустую, ошеломлённо оборвав шумный вздох – Минхо сразу убирает руки, прекратив всякую стимуляцию. Тело прошивают насквозь горячие мурашки, оргазм подступает вплотную и, лизнув нутро, как огонь, медленно расплывается по мышцам только напоминанием о себе, вынудив жадно дрожать. Хёнджин откидывается обратно на подушку, грудь вздымается от тяжёлого дыхания, мутный взгляд умоляюще врезается в Минхо. На раскрытых покусанных губах начинает дрожать очевидная просьба.       Пауза невыносима почти до слёз.       Ладонь ласково и медленно проскальзывает по внутренней стороне бедра, с наслаждением почувствовав, как разгорячённое, доведённое до края чувствительности тело дёргается от лёгкого прикосновения. Член, мокрый, блестящий и покрасневший, тоже вздрагивает, оставляя на животе Хёнджина перламутровые вязкие разводы прозрачной смазки.       Минхо почти невесомо проводит ногтями по его бёдрам, подарив волнующее щекотное ощущение, кончиками пальцев оглаживает живот, на котором красиво сокращаются мышцы. Хёнджин вздрагивает, почти вскидывается и стонет.       У него стремительно пустеет в голове, как каждый раз, когда Минхо забавляется с ним, следуя собственному плану, и остаются только примитивные желания и ноющие потребности. Он теряет стыд и бездумно шепчет, облизывая губы:       – Пожалуйста, я хочу...       – Кончить, – Минхо завершает вместо него, сухой рукой скользнув к лицу. Обводит пальцами линию челюсти, приподнимает подбородок, надавливает подушечками на нижнюю губу и средним и безымянным проникает в приоткрытый рот, сильнее разомкнув зубы. – Но мне мало тебя, Хёнджин-и. И я знаю, что тебе тоже мало.       Хёнджин вцепляется руками в пояс его халата, когда Минхо поднимается на коленях, порывисто придвигается ближе и возвышается над ним, наспех отерев ладонь в смазке о бок. У младшего всё ещё немного влажные волосы, пальцы погружаются сквозь пряди и сжимают у корней, сначала дёрнув его, с готовностью подавшегося навстречу, к себе, а затем оттянув назад. Хёнджин упирается подбородком ему в солнечное сплетение – настолько они близко – и Минхо оттягивает его голову ещё немного сильнее, чтобы с удовлетворением смотреть в распахнутые, стекленеющие от вожделения глаза, пока его пальцы заново погружаются глубоко в открытый рот. Подушечки прижимают мягкий тёплый язык, гладят и собирают слюну, чтобы протолкнуть её дальше в глотку. Хёнджин слабо давится, сглатывает и плотно смыкает губы у самых костяшек.       Минхо коротко мычит и едва улыбается, опьянённо прикрыв глаза. Чужой горячий рот, гладкие скользкие щёки и язык, вылизывающий его пальцы, трущиеся о фаланги мягкие губы – всё заставляет тяжёлый, давно уже каменно-твёрдый член ныть от возбуждения. Он не намеревался медлить слишком уж долго, но просто не может отказать ни себе, ни Хёнджину в одуряющей, грязной игре.       Вынув пальцы под аккомпанемент тяжелого выдоха вперемешку со стоном, Минхо размазывает густую слюну по пухлым губам, склоняется и целует, втолкнувшись в рот языком, проглотив взбудораженный возглас. Он всё так же держит голову Хёнджина запрокинутой и зафиксированной, пока въедается в него, как одичавший, впивается в отвечающие ему губы, заставляет его, уже перевозбуждённого, глухо стонать, хвататься за себя и хныкать.       Оба выдыхают шумно и хрипло, когда Минхо отрывается, разжимает пальцы в волосах и отодвигается, чтобы отрывисто скомандовать не своим голосом:       – На четвереньки.       Хёнджин выполняет всё с поспешностью, приведённый в мало соображающий вид. Нервы покалывает от возбуждённого волнения, ему так хорошо, сознание приятно плывёт, но тело напряжено и дрожит, нуждаясь в освобождении. Минхо прав – он заранее знает, что, получив желаемое, захочет ещё.       Горячие ладони проскальзывают по голым бёдрам, по ягодицам, упираются в поясницу и давят, заставив прогнуться и опасть на локти. Хёнджин утыкается лбом в смятую подушку, сжимает её руками и шумно выдыхает ртом. Ни капли не стыдно так сильно открыться перед чужим взглядом, вместо этого он просто сгорает от нетерпения, чтобы Минхо прекратил лишь смотреть.       И Минхо любуется с пользой, пролив смазку прямо на сжатый вход, растирает пальцами, массируя по кругу под сопровождение тонущих в подушке стонущих вздохов. Надавливает и проскальзывает внутрь средним сразу глубоко, ощутив, как горячие стенки обхватывают его.       – Правило всё ещё действует, – строгое напоминание вынуждает Хёнджина зажмуриться до белых пятен перед глазами, захныкать и бездумно податься бёдрами назад, изнывая от того, что ему мало, мало. Он душит стоны в прижатой к лицу подушке, теряясь в ощущении, доставляемом чёткими, отточенными движениями чужих рук. Минхо не приносит ни капли боли, зная до мелочей, как, насколько быстро можно, с какой настойчивостью и сколько понадобится времени. Хёнджин расслаблен и сжимается вокруг уже двух пальцев только от предоргазменной судороги, сводящей низ живота и заставившей колени разъезжаться.       Ему так сильно не хочется ничего говорить. Просто кончить, пожалуйста, он так близко.       – ..близко! – лицо отрывается от постели с шумным, паникующим выдохом, превратившимся в плачущий стон.       Минхо не вынимает пальцы, но подхватывает его под живот, рывком притягивает к себе вплотную и сжимает в ладони основание члена, оборвав вторую возможность кончить. Ноги бессмысленно содрогаются, Хёнджин весь ломается острыми линиями, снова падает лицом в подушку и издаёт протяжный грудной мычащий звук, закатив глаза. Его светлая, блестящая от испарины спина идёт глубокой волной, пальцы до побеления скомкивают постельное бельё в кулаках, дрожь охватывает до самых кончиков волос, и Минхо испивает до дна чашу своего терпения, держа прямо в ладонях полный, одурманивающий контроль.       В нём мешаются в неразделимое и неотличимое друг от друга два желания: быть с Хёнджином обходительным, бережным, нежным, как он обещал, и заставить его выть, обливаясь слезами от невозможности остановить хлещущее удовольствие.       Он перестал бы зваться собственным именем, если бы не смог совместить.       Хёнджин поворачивает голову и жадно хватает воздух яркими губами, когда Минхо медленно разжимает ладонь и немного отодвигается, держа пальцы глубоко внутри него. Дрожит, почти трясётся, растеряв всяческую власть над собственным телом.       – Ты просто великолепно выглядишь. Мой Хёнджин-и. Такой красивый, – сквозь хриплый голос прорезывается мурлыкающая нота. Минхо пьяный и напряжённый. Уже сорвался, оступился и летит в бездну неконтролируемого порыва, но вода ещё не сомкнулась над головой. – Такой послушный сегодня. Господин очень доволен тобой.       Хёнджин всхлипывает, закрыв глаза, словно к нему незримо прикасается тёплая, ласково погладившая по волосам рука, а исходящий от неё уютный свет приятным жаром окутывает всё тело и насквозь пропитывает расслабившиеся мышцы. Гордая интонация Минхо поселяет в сердце такую радость, что он бездумно поскуливает, как благодарный, прильнувший к ноге хозяина щенок.       – Я почти закончил готовить тебя, милый. Не терпи больше, можешь кончить. Ты чудесно себя вёл.       Будто послушный, искусный музыкальный инструмент Хёнджин издаёт прерывистый чистый стон, как только Минхо сгибает пальцы, надавив изнутри на жаркие стенки. Его тело напрягается, натягивается струной, податливо растягивается вокруг выраженных – трёх – костяшек и содрогается, когда подушечки пальцев скользят глубоко внутрь него и прижимают набухшую простату. Из горла вырывается неконтролируемый, яркий вскрик, упавший на подушку вместе с его головой. Хёнджин зарывается лицом в душную мягкость, мазнув по наволочке слюной, протёкшей из уголка рта, и мычит, выгнувшись кошкой, затрясшись, повалившись с разъехавшихся коленей. Оргазм простреливает ноги горячей, вязкой судорогой, скручивает живот, парализует на мгновение всё тело – оттягиваемый и прерываемый, теперь отомстивший особенным удовольствием. Из мгновенно опустевшей головы сквозняком выметает все мысли, остаётся только желание перекатиться на бок, сжать дрожащие бёдра и подтянуть ноги к груди, и он неуклюже шевелится, выдыхая неконтролируемые стоны и сладкое хныканье.       Минхо удерживает за талию, отстранив от мокрого пятна на простынях, и переворачивает на спину. Разворачивает перед собой полотно живописной, воплощённой похоти, впившись тёмными глазами в слипшиеся ресницы, раскрытые яркие губы, покрасневшее лицо и затянутый поволокой блестящий взгляд.       Он скучал по Хёнджину. По времени, которое они проводили вместе просто так, не занимаясь сексом, не обмениваясь идеями ролевых игр и не отбирая и отдавая власть в постели. Скучал просто по совместным просмотрам фильмов и всяких шоу, по тому, как заинтересованно блестят чужие глаза и взволнованно звучат рассказы и безобидные сплетни в конце дня, когда они встречаются дома после работы. По случайным или спланированным прогулкам в те места, где они были сотни раз или в те, где никогда не бывали. Минхо всегда скучает по простым мелочам, связанным с Хёнджином.       Но это... Эти глаза, обычно глядящие доверчиво и мягко, такие любящие – сейчас наполненные чистой похотью без примеси стыдливой неуверенности – этого Минхо всегда искал как заворожённый, не в состоянии предсказать, насколько сильно Хёнджин поразит его в следующий раз.       Хёнджин, задыхающийся в ворохе смятого одеяла, сам тянет к нему руки, когда он низко склоняется, и хватается за его тело с постыдной для удовлетворённого прытью. Тянет бессильными пальцами распахнувшийся халат с его плеч, обнажая сильную загорелую спину, жадно оглаживает и сжимает ладонями напряжённые мышцы. Минхо выпутывает руки из рукавов и дёргает слабо завязанный пояс, чтобы отпихнуть вещь в сторону.       Они неаккуратно сталкиваются зубами, горячая ладонь хищно хватает Хёнджина за горло, вернув затылком обратно на подушку, и Минхо затыкает языком его завибрировавший в собственном горле стон. Тоже глухо стонет, вылизывая влажный, податливо раскрытый рот, кусает мягкие губы, обхватывает голову обеими ладонями и голодно, мокро целует до тех пор, пока Хёнджин не начинает слабо упираться от лёгкого удушья, мыча урывками.       – Ты всё ещё послушный мальчик? – Минхо хрипит, оторвавшись от покрасневших губ с ужасающе грязным звуком. Задыхается сам.       – Да, Го... Господин, – Хёнджин не дышит вовсе, заломив брови и глядя дикими, переполненными жаждой глазами. Там не убавилось ни на грамм.       – Ноги широко.       Приказ исполняется незамедлительно. Хёнджин разводит колени в стороны, поднимает их, раскрываясь под ним как можно сильнее, порывается подхватить себя под бёдра руками, но одна слабо падает на постель, а другая порывисто хватается за волосы Минхо, широко лизнувшего подставленную шею, тяжело вздымающуюся грудь и накрывшего ртом левый сосок. У Хёнджина выгибается спина под аккомпанемент хнычущего стона. Он находит себя ёрзающим и извивающимся на простынях всего через несколько мгновений, изнывающим под ласками языка, губ, рук повсюду на его теле: лице, груди, животе, снова полностью твёрдом члене, внутри него. Минхо хаотично, жадно, алчно и быстро покрывает его кусачими поцелуями, вылизывает всего, сминает в своих ладонях, доведя до исступлённых, умоляющих стонов, а потом перехватывает за запястье и нависает сверху между широко разведённых, уже снова охваченных дрожью ног.       Податливые разогретые мышцы с совсем лёгким сопротивлением обволакивают смазанную головку члена приятно до стона сквозь стиснутые зубы. Минхо направляет себя рукой, постепенно проникает глубже, с силой сжимает ладонью чужое мягкое бедро, определённо оставив след, который расцветёт на утро оттенками синеватого, и подхватывает вторую руку Хёнджина, прижав обе к постели рядом с его головой одновременно с тем, как вжимается в него до упора. Жарко. Тесно. Глубоко.       Хорошо.       Они оба так по этому соскучились.       Требуются все жалкие остатки хвалёной выдержки, чтобы не кончить сразу же, когда чужое тело инстинктивно сжимается и горячо пульсирует, без усилий стимулируя его внутри. Минхо на секунду закрывает глаза, а затем смотрит на заласканного, измождённого младшего.       – Не больно? – сбивчивый шёпот касается раскрытых губ, глаза внимательно ловят реакцию. Хёнджин выдыхает, замотав головой, сразу же слабо ёрзает.       – Нет.       Его вскрик отскакивает от стен будто мячик для пинг-понга одновременно с тем, как Минхо отводит бёдра и со шлепком вталкивается обратно, опьянённо улыбнувшись. Ещё раз – плавнее, а потом ещё и ещё, скользнув ладонями в чужие ладони и переплетая их пальцы. Хёнджин хватается за его руки и сжимает их, откинув голову, очень чувствительный и легко разрушающийся после первого оргазма. Минхо знает, что не продержится долго – тоже упорно сдерживал себя – поэтому берёт постоянный темп, методично, глубоко и быстро двигаясь в распалённом, жарком теле.       Их стоны смешиваются в неаккуратных, мокрых от слюны поцелуях, губы оставляют на открытой шее под собой несколько налитых цветом следов, в ушах стоят все нежные, ломанные, хриплые, захлёбывающиеся удовольствием звуки, которые издаёт Хёнджин, и беспрерывное хлюпанье смазки между их телами.       Минхо отпускает его руки и, приподнявшись, несдержанно грубым рывком притягивает его за бёдра, насаживая на себя. Хёнджина хочется не то проглотить целиком, не то растерзать на кусочки, он так хорош, в нём так хорошо, его ноги созданы, чтобы быть у Минхо на плечах – он подхватывает одну и прижимает бедром к своей груди, вбиваясь в него под неожиданно звонкий вскрик. Лицо Хёнджина искажается, схватившиеся за постель пальцы сковывает судорога. Минхо наваливается на него, почти обездвижив, и двигается под этим углом, порывисто прижавшись губами к коленке на своём плече с рычащим стоном.       – Пожалуйста, я... я... – глаза Хёнджина наполняются слезами, неразборчивая просьба обрывается задохнувшимся стоном, руки, взметнувшись, хаотично пытаются ухватиться за тело старшего.       Просит по привычке, предупреждает из желания оставаться лучшим до самого конца.       У Минхо в груди всё стягивает раскалённым, диким обожанием.       – Да, Хёнджин-и.       Всё превращается в один большой взрыв взаимного, поделённого на двоих кратковременного безумия. В этот раз у Хёнджина не остаётся сил, он кончает почти бесшумно, оборвав хриплый, заскуливший стон. Откидывает голову, роняет руки, соскользнувшие с тела старшего, под веками и опустившимися задрожавшими ресницами закатываются глаза. Напряжённый живот забрызгивают редкие капли спермы, большая часть которой осталась в первый раз на постели.       Он сжимается так сильно, что Минхо не может двигаться – замирает внутри него, мгновением ранее отпустив его ногу, и вжимается в него всем телом, с шумным, прерывистым выдохом прижавшись лбом к его взмокшей груди. Бёдра вздрагивают, дёргаются в рваном неглубоком толчке, и он изливается глубоко в нём, не успев и не потрудившись выйти. Хёнджин ожидаемо стонет от ощущения горячей вязкости, расползающейся внутри, слабо вскидывается, его колени наталкиваются на тело Минхо, не в состоянии прижаться друг к другу.       Общее тяжёлое дыхание постепенно заменяет все другие звуки.       Постель безвозвратно смята и испорчена, скомканное одеяло упало на пол вместе с халатом и одной из подушек. Приоткрытые губы Хёнджина растягиваются в ленивую, разнеженную улыбку, и Минхо ничего не может поделать – тоже коротко улыбается и запечатывает её поцелуем, в который Хёнджин тихо мычит, ощутив, как исчезает чувство растянутой заполненности. И следом мягко охает – из него горячо вытекает и впитывается в простыни добавка к общему беспорядку.       – Я отведу тебя в душ ещё раз, – Минхо убирает пальцами высохшие и заново взмокшие волосы, прилипшие к коже, и целует в висок. Помогает сесть и довольно целует ещё раз – в щёку – находя привлекательным то, как Хёнджин морщится, но тоже светится довольством, чувствуя себя испачканным. – Всё хорошо?       Где-то за закрытым окном слышится далёкий сигнал машины, промчавшейся по шумному шоссе. Воспоминание, что за пределами этой квартиры есть другой мир, кажется странным.       Хёнджин смотрит ему в глаза пару мгновений, а потом приваливается к груди, зарывается носом в шею и обнимает руками, щекотно потёршись носом. Минхо проводит рукой по обнажённой тёплой спине и ласково погружает пальцы в волосы, оставив поцелуй посередине тёмной макушки.       – Да, хён, – внутри приручённым котёнком сворачивается умиротворение, присыпанное приятными искрами свежей эйфории, и греет сердце своим уютным мурлыканьем. – Наконец-то ты дома.