Обратный ароморфоз

      Восстанавливается он долго: регенерация отнимает много сил, выжимает до капли. Усталость дает о себе знать, и после лечения энергии практически не остаётся. Тошнота подкатывает к горлу, перед глазами всплывает туман, и тяжелая дрема опутывает голову. Это больше похоже на забытье, чем на сон; он не чувствует легкости, лишь свинцовую тяжесть во всём теле, и окунается в темноту, как во спасение.       С физической точки зрения он не всегда нуждается во сне, лишь при сильном утомлении — но не с психологической.       Раньше он не любил темноту и не видел смысла в бесполезном отдыхе каждый день; считал, что для времени это слишком… затратно.       Но не теперь.       Теперь это необходимо.       Теперь он устает, когда не спит ночами, и сам не понимает, почему.       Иногда он даже хочет, чтобы ночь настала как можно быстрее, чтобы наконец…       Уснуть.       Уснуть и ничего не помнить.       Он не знает, когда именно это появилось — желание забыться. Но при мыслях об этом невольно вспоминает свою службу и чувствует лёгкую… даже не тоску — ностальгию. Тогда он был сильнее, выдержаннее и мог потратить ночь, так много драгоценного времени, на тренировки и саморазвитие.       Несмотря на неугасаемый интерес к людям, эту человеческую мелочь — сон — он считал слабостью и втайне был даже рад, что отчасти её лишен.       А потом будто перемкнуло.       Потом захотелось спать.       Он списывал это на перемену климата и на вопросы родителя о самочувствии оправдывался усталостью и адаптацией. Тот удивлялся каждодневному желанию отдохнуть и говорил, что его улучшенному организму такая усталость не характерна; неоднократно проверял показатели здоровья, но они все были в норме.       Родитель очень удивлялся, наблюдал с любопытством и отмечал изменения; но ещё больше он удивился, когда Лог попросил его хоть что-нибудь, чтобы в вечную и родную темноту перестали являться сны. Ему снились самураи и воспоминания из прошлого, и видеть это было очень волнительно. После пробуждения всегда посещало неприятное чувство, что он лишился значительной части своей жизни. Разочарование подкрадывалось исподволь, и он старался задушить его ещё в зародыше.       Он хотел вычеркнуть эту прошлую жизнь, но она всё ещё преследовала его.       И он не понимал, почему.       Он ведь никогда за неё не цеплялся.       По крайней мере… осознанно.       Жизнь всегда плыла равномерным потоком, волны в котором иногда вздымались вверх и яростно бились о берег в минуты плохо понятных душевных тревог. Он не видел в ней особого смысла и просто жил, потому что другого выхода не было.       Он не понимал, почему эта жизнь ему снится.       Такая обыденная, простая и… родная.       Когда он с большой неохотой объяснил это родителю, тот без лишних разговоров дал лекарство и задумчиво сказал, что сделать больше ничего не сможет, потому что это — развитие, оно естественно. А на вопросительный взгляд сказал, что боль — страшная цена человечности, и преодолеть её сложно, но возможно.       Логу не понравились эти слова, потому что тогда в свою человечность он не верил и считал, что это не боль, а что-то другое. И тем не менее…       Он прислушался.       Лекарство помогло заглушить сновидения, а собственное успокоение — память.       Он снова спит спокойно, и это так здорово.       В этот раз, правда, спит слишком долго.       Не спеша он встает с кровати, подходит к зеркалу — отражение взъерошенное и заспанное, с черными мешками под глазами. Приглаживает волосы и по старой привычке надевает плащ на кимоно, хотя и не чувствует холода. Вокруг гнетущая тишина, и он бесшумно выскальзывает из своей комнаты и медленно идёт вперёд. В коридорах привычно пусто, в лабораториях звуки, как и всегда, не меняются — разве что иногда там слышатся ругань Суйгецу или тихое шипение родителя над разбитым образцом. Лог доходит до экспериментариума и облегченно выдыхает, когда не видит родителя.       Не хочется показываться ему в таком неухоженном виде. Тот любит идеальность во всём — даже после сна, который в первые минуты всё ещё никак не может отпустить тело и манит снова лечь и закрыть глаза.       Лучший способ проснуться — поработать.       Он аккуратно достает знакомую пробирку из шкафа, стараясь не делать лишних движений. Она всё ещё на месте — родитель наверняка не заметил её в дальнем углу шкафа.       Хочется разобраться самому и не трогать его по таким пустякам.       Он немного заторможенно смотрит по сторонам, чтобы найти место хранения ещё одного нужного для опыта вещества, но застывает на месте, когда вновь чувствует запах.       Вот только уже резкий и тяжелый.       В нём нет ничего приятного — и он тоже знаком.       Лог думает, что ошибается, и подносит пробирку поближе к носу. Глаза слабо щиплет и сковывает пеленой тумана, и он тут же отстраняет руку. Вещество, похожее на щелочь, только с более сложной организацией.       Это не ошибка.       Это действительно то.       Давно забытые воспоминания завладевают сознанием и пускают лёгкую дрожь по рукам; он даже боится выронить вещество и на всякий случай вставляет пробирку в штатив.       И продолжает смотреть.       Он в это не верит.       Это было давно, но он помнит, как будто всё происходило вчера.       Помнит, как остаётся один на один вместе с предателем, который по воле судьбы имел предков самураев.       Но по духу самураем не был. Скорее…трусом.       Лог никогда не берется осуждать людей и давать им однозначные характеристики — собственная родословная не особо позволяет — но к трусам всегда испытывает брезгливость.       Родитель мог быть кем угодно — женщиной, мужчиной, змеей или вообще не похожим ни на что живое монстром, но…       Он не трус. Будучи человеком дела, он решает все свои проблемы самостоятельно и никогда не ищет путей отхода, несмотря на увёртливую змеиную сущность, позволяющую легко ускользнуть от ответственности, поступков, боев…       Он никогда не отказывается от своих слов и действий, даже когда очень хочет.       Лог понимает это тогда, когда впервые осознает, что он — неудачный эксперимент, которому, несмотря на крах надежд, всё-таки оставили жизнь.       Он не знает, почему родитель лишь отослал, а не убил его ещё ребёнком — но что-то подсказывает, что пресловутая ответственность…       Помешала ему это сделать.       Не любовь — ответственность.       Хотя и любовь тоже… но другая.       Любовь себя в нём.       Он очень любит себя и никогда не сделает части себя больно.       Но это Лог понимает уже потом, а тогда, на службе, старается об этом не думать.       Он помнит, что в тот день накрапывал мелкий дождь, а самураи уходили в приподнятом настроении в предвкушении скорой победы. Они не захотели брать его с собой, открестившись тем, что он нужен на базе в качестве координатора и их главного ума — на случай непредвиденных обстоятельств.       Это была ложь, и все это знали — но правду, что удивительно, вслух никогда не говорили.       Уважали его как личность или не хотели связываться с родителем?       Лог до сих пор надеется, что всё-таки первое.       Пусть он и был сильным воином, самурайским началом наделен не был и толком не знал нужных традиций. Именно поэтому его всегда оставляли побоку.       Вот только…       Самураи не знали, что идут на верную смерть.       Знал лишь один человек.       Он тоже остался.       Его лживую и гнилую натуру даже сочли храброй. Он единственный высказал предположение, что полученная в разведке информация могла быть ложной, специально, чтобы всех запутать, и вызвался идти другим путем в одиночку для перестраховки.       Самураи рассмеялись — некоторые даже назвали его мнительным, но в целом отнеслись к словам серьезно. Даже заволновались — если это было правдой, идти в одиночку было опасно. Лог помнит, что хотел сказать, что обязательно пойдёт с ним, но… промолчал.       Он знал, что его всё равно не послушают.       И ещё знал, что, несмотря на недоверие, поступит по-своему.       Один самурай ему не помешает.       Самурай отшутился, сказал, что справится, но Лог видел, как бегают от волнения в разные стороны его глаза. Пусть это и был поступок редкой смелости — как все думали — человеческие чувства никто не отменял, и к этому отнеслись с пониманием.       Но это был поступок редкой подлости.       Как оказалось, самурай не ошибался — остальных там ждала западня. Он сам её организовал и всё это время молчал, продавшись другому хозяину.       И предав своих товарищей.       И пусть Лог думал, что люди отдают слишком большое значение товариществу, такое считал настоящим предательством.       Когда все ушли, он собрался и стал ждать, когда соберется тот самурай — но он сидел, опустив руки, и смотрел в одну точку. В конце концов ждать надоело — Лог подошел ближе и сказал, что в таком случае пойдёт по другому пути один.       Чужой взгляд он запомнил на всю жизнь. Это был шквал эмоций: боль, отчаяние, паника и страх.       Самурай вцепился в подол плаща и разревелся: слёзы безудержно текли по его лицу, губы дрожали, и сам он трясся, как осиновый лист на ветру. Лог, от шока не в силах преодолеть ступор, неотрывно смотрел на его искаженное страхом и страданиями лицо и чувствовал растерянность.       Этот ступор был одним из самых запомнившихся в жизни.       Он никогда не видел, как плачут самураи, и даже не знал, что сказать. Но этого и не требовалось: тот заговорил сам.       Лучше бы он этого не делал.       Он говорил о том, какой он несчастный и сколько в его семье надежд было на него положено — настолько много, что он никогда не справлялся с чувством вины; говорил о любви к службе и товарищам, но о большей любви к жизни; о том, что недавно его чуть не убили — но он вымолил жизнь взамен на кровавую сделку, в результате которой отправил всех своих товарищей в ловушку.       Логу стало противно.       Он захотел высвободить плащ от чужой хватки, но вдруг понял, что не хочет дотрагиваться до этого… существа.       Слишком сильное отвращение, почти до тошноты.       Вместо этого он вежливо попросил убрать руки с его одежды — тот не ожидал такой просьбы, удивился, но послушался. Лог брезгливо отряхнулся и сказал, что называть себя самураем, а их — товарищами, тот больше не имеет никакого права.       Он не осуждал — он правда не понимал.       Тогда ему вспомнился родитель со своей любовью к жизни. Но тот никогда-никогда не позволил бы себя шантажировать и не поступился бы своими принципами.       Несмотря ни на что, Лог очень уважал и уважает его.       А это существо — нет.       Такого даже на опыты брать противно.       Не обращая внимание на бессвязные завывания, Лог подошел к выходу и проверил снаряжение. Он собирался догнать своих и предупредить, может, даже помочь, но с тяжестью в сердце признавал — времени прошло много, слишком задержало его…       Это существо.       Он помнит, как у дверей ещё раз оглянулся — завывания стали тише — и увидел сюрреалистическую картину: существо с безумством на лице макало кончик кинжала в изогнутый сосуд, наполненный чем-то непонятным.       Лог сразу понял, что это яд — но не понял, к чему такие сложности. Даже при желании умереть, нехарактерном для существа — всё можно сделать гораздо проще.       Тогда он спросил об этом существо. Слишком сильное было любопытство.       То ответило, что хочет умереть как настоящий самурай.       Лог рассмеялся и ответил, что оно никогда и не имело самурайского облика. Существо, тем не менее, не обиделось и даже приобрело какое-то подобие решимости. Вместе с тем поведало сценарий смерти: рассказало, что яд, которым оно планировало отравить себя изнутри, должен смыть позор с его крови, а нанесенная отравленным кинжалом рана — с тела.       Лог вдруг понял, что не сможет это видеть. И дело даже не в жалости — совсем-совсем не в ней, убеждает он себя даже спустя годы — а в том, что при жизни существу можно было найти более подходящее и мучительное наказание.       Как сейчас он видит, как бросился тогда к нему, чтобы перехватить кинжал. Обманный выпад сбил с толку; Лог не ожидал такой прыти, слишком существо было подавленным — но оно воспользовалось неожиданностью и с размаху нанесло удар по лицу.       По щеке.       Та загорелась адским огнем — Лог схватился за неё и почувствовал, как пульсирует из раны горячая кровь. Боль была страшна и невыносима настолько, что он осел вниз и свернулся калачиком рядом с существом.       Тогда ему казалось, что он умрет — настолько сильной боли он ещё не испытывал. А потом она начала стихать, и перед глазами немного прояснилось.       Он осознал, что лежит в луже крови рядом со свежим трупом. Рядом — флакон с ядом, принесшим нечеловеческую боль; Лог, скорее по привычке, протянул руку и забрал ценный образец для дальнейшего изучения.       С существом все было кончено.       Он плохо помнит, как бежал к самураям. В воспоминаниях лишь свист ветра в ушах, усилившийся дождь, бьющий прямо в лицо, и боль, которая, пусть и немного утихла, всё равно была слишком невыносимой.       Следующее его воспоминание — мертвые самураи и гробовая тишина; лишь ветер, мотающий их испачканные в грязи волосы, страшно завывал в верхушках деревьев.       А потом — путь домой.       Единственное, что он запомнил из него — это то, как выкинул по дороге плащ, испачканный в грязной крови существа. Неведомая сила гнала под родительское крыло, шептала, что там будет хорошо, и Лог с этим соглашался и бежал быстрее. Состояние организма было странным: несмотря на то, что болела одна щека, казалось, что изнутри раздирает всё тело. Не покидало ощущение, что сейчас всё кончится; что если он остановится, то ждёт что-то близкое к смерти, если не сама смерть.       Сейчас Лог уже знает, что его гнало тогда и гонит по сей день.       Вина.       Существо мучила вина за нереализованные им же самим надежды, а его — за людей.       За самураев и Мицки.       За мертвых и живых.       Жить с этим грузом страшно тяжело — он старается об этом не думать, но всё же думает.       Иногда.       И в эти минуты испытывает что-то вроде ненависти к себе, но старается переключиться на другие мысли.       В этом ему помогает творчество.       Точнее… помогало.       Он помнит, как родитель встретил его — тот был рад, но неизвестно, искренне ли. Внешность он привёл в порядок ещё в забегаловке на границах Отокагуре, но рану… так и не залечил.       Не смог.       Регенерация не сработала, как он ни пытался.       Устойчивость у него не ко всем ядам, но ко многим. К этому яду организм оказался не приспособлен.       Ужасное несчастье или счастливая редкость?       Лог выбирает думать, что что-то среднее. Если рассудить здраво, то этот яд может даже убить.       Иметь такой запас — неплохо.       На всякий случай.       Мало ли.       Он помнит, как родитель погладил по щеке, по чуть зажившей ране — прохладное прикосновение приятно холодило кожу — и спросил, что это.       Лог ответил, что рана. Однако ответить кратко не получилось; пришлось пояснять.       Он помнит, что нес откровенную чушь. Настолько откровенную, что она вышла за любые границы, но родитель, как ни странно, слушал молча и не высказал ни слова против.       Он говорил… нёс, что всегда хотел индивидуальности и что родитель, несмотря на всю свою оригинальность, своим детям дать её не смог. Одинаковые лица, одинаковые имена — лишь неодинаковые жизни вследствие его личного несовершенства и ссылка далеко и надолго.       А он всегда хотел другого.       Отличий.       И рана на щеке — то отличие, которое он сделать хотя бы в силах.       Он помнит, как пульсирует болью, в такт его лжи, недавняя рана — но продолжает нести чушь.       Родитель тогда так и не остановил. Дослушал.       Лог помнит, как просит называть его Логом — так его окрестили самураи за знания и недюжинный ум. Он не хочет вспоминать о прошлом, но это имя — та счастливая его частичка, которую не хочется забыть и которая за последние годы стала неотъемлема от его личности.       Он до сих пор не понимает, что это было. Но помнит, как крепко прижимал набедренную сумку, в которой таилась заветная пробирка, к себе поближе. В дороге он перелил яд из изящного сосуда, который привлекал слишком много внимания, в нечто более привычное, но хрупкое — подходящего под рукой не оказалось. Это почти забылось, но сейчас было как наяву.       Он знал, что если расскажет обо всём — родитель заберёт яд.       Лог не хотел этого.       Этот яд ему нужен — и тогда, и сейчас.       На всякий случай.       — У тебя такой вид. Со мной что-то не так? — раздается насмешливый голос, но уже не в воспоминаниях, а в настоящем времени.       Лог устало смотрит сначала на родителя, потом на пробирку и снова на родителя.       — Я смотрел не на вас.       — Знаю. Что тебя тяготит?       Лог смотрит на знакомую пробирку, которую поначалу не узнал, и тихо спрашивает:       — Как вы её нашли?       — Просто, — усмехается родитель. — У меня нюх на такие интересные вещи, что поделать.       — И вы её спрятали?       — А тебе зачем? — Лог не отвечает, молчит. — Я хотел с этим экспериментировать, но тогда было не до этого, а потом забылось… Почему такая реакция? Мне казалось, что ты её не прятал.       Лог думает, что и правда не прятал.       Просто убрал подальше.       — Нет. Не прятал.       — Думаю, ты хорошо отдохнул. Я старался тебя не тревожить, и так на тебе было слишком много, — в голосе слышится непривычная мягкость и даже что-то, похожее на гордость, которая обычно звучала по отношению к Мицки.       — Я готов работать дальше.       — Славно. Но пока всё сделано, можешь ещё денек отдохнуть, — он садится неподалеку и облокачивает голову о руку.       — Я уже отдохнул, — задумчиво отвечает Лог. — Да и… я не знаю, чем заняться. Разве что тренировками…       — А как же твои стихи и каллиграфия? По-моему, хорошие занятия для досуга. У тебя неплохо получалось.       Надо же, родитель помнит.       — Я больше этим не занимаюсь.       — Почему?       Лог не знает, почему.       Не хочется.       В свободное время хочется спать.       — Не знаю.       Родитель смотрит на него с легкой улыбкой.       — Раз ты такой деятельный и работящий, найду тебе занятие.       Лог думает, спрашивать ли его ещё об одном вопросе, но всё-таки решается. Ведь это — очень важно.       Это о Мицки.       — Орочимару-сама… — задумчиво начинает он. — Зачем вы экспериментировали с тем запахом? — увидев внимательный взгляд, он считает нужным пояснить. — Когда я пришел в лабораторию, то случайно пролил на себя его немного, а потом пошёл к Мицки.       — Я же говорил, что не нужно к нему ходить просто так. Он сейчас очень агрессивный. На регенерацию нужно много сил.       — Но вы тоже к нему ходите, — замечает Лог. — И используете регенерацию.       Родитель замолкает — то ли не знает, что сказать, то ли не хочет спорить. Лог думает, что сейчас прекрасная возможность поделиться наблюдениями.       — Мне кажется, для его возвращения к нам с ним нужно проводить больше времени. Он вёл себя немного по-другому… Я просто хотел побыть с ним рядом.       — Как себя вёл?       — Будто растерялся. Но потом всё равно напал.       — Он наверняка вёл себя так потому, что не мог определиться с отношением к тебе. Фермент сбил его с толку, но его было слишком мало, чтобы принять тебя за самку, — хмыкнул родитель.       Лог думает, что объяснение довольно рациональное, но верить этому не хочет. Тогда ему почудились крохотные проблески настоящей человеческой растерянности, а не инстинктивная хватка хищника, который не знает никому пощады. И всё же…       Он слишком устает верить, разочаровываться, верить и снова разочаровываться — и так до бесконечности, словно по замкнутому кругу. Поэтому он не возражает.       Просто принимает к сведению.       — Вы не ответили на вопрос.       — Какой?       — Зачем вы экспериментировали с тем запахом?       — М-м… — родитель с прищуром смотрит на него. — Ну как зачем? Смягчить воздействие, чтобы не было такой сильной реакции.       — Чтобы он раздирал проституток на две, а не на четыре части?       Родитель хихикает.       — Зачем так преувеличивать? Можно оставить и одну часть, просто со множественными ранениями… — он меняется в голосе. — Ну я же ведь не спрашиваю, зачем ты скрыл от меня свой яд, очень редкий и любопытный с научной точки зрения? А ведь мне, на самом деле, это очень интересно.       Лог ничего не отвечает, и родитель спустя минуту поднимается и мягко гладит по щеке.       Прямо как тогда.       Он редко так делает — Лог не любит, когда до шрама дотрагиваются. И сейчас его движение возвращает к былым дням, когда…       Когда всё начало рушиться.       Когда начался новый виток жизни, и все стало по-другому.       Лог вопросительно смотрит на него, но тот лишь улыбается и, достав с полки какой-то образец, садится обратно на свое место.