Спеши любить

Честное слово, это было не так уж плохо. Люди плакали, когда смотрели. Каждый год билеты распродавали до единого. Пьеса сделалась такой популярной, что Романову пришлось ставить ее уже не в церкви, а в большом театре, который располагал большим зрительным залом. К тому времени, когда я стала старшеклассницей, «Рождественский ангел» неизменно шел при аншлаге – учитывая состав труппы, это уже само по себе было достойно удивления. Видите ли, Алексей хотел, чтобы в пьесе участвовали не профессиональные актеры, а обычные школьники. Наверное, он думал, что подросткам надо дать хороший урок жизни, прежде чем они уедут в колледж и окажутся перед лицом соблазнов. Уж такой он был человек – пытался уберечь нас от искушения. Он твердил, что Бог наблюдает за тобой, даже когда ты далеко от дома. Если положиться на Него, все будет в порядке. В свое время я действительно это поняла, хотя и не благодаря наставлениям Алексея.
 Моего отца звали Виктор Токаров. Каждый год во время избирательной кампании он выбрасывал лозунг «Виктор Токаров представляет…». Я помню, как мы с мамой ходили на предвыборные мероприятия, дабы продемонстрировать избирателям, что Виктор– настоящий семьянин. Какой-то фермер подписал под отцовской фамилией «дерьмо»; когда мама увидела, она заставила меня отвернуться и обратилась к Богу с просьбой простить несчастного придурка. Разумеется, вслух она ничего не сказала, но суть я уловила. Мой отец – был большой шишкой, и все, включая старину Алексея, его знали. Эти двое не ладили, пусть даже отец ходил в церковь всякий раз, когда был в городе – а такое, надо сказать, случалось редко. Алексей, помимо твердой уверенности в том, что прелюбодеи будут чистить нужники в аду, считал коммунизм болезнью, которая «делает людей отпетыми язычниками». Прихожане знали, что эти слова адресованы непосредственно моему отцу, который сидел с закрытыми глазами и делал вид, будто не слушает. Он был членом одного из комитетов, в чьи функции входило контролировать «красную заразу», которая якобы постепенно проникала во все сферы общественной жизни, включая национальную оборону, высшее образование и даже выращивание табака. Учтите, это происходило во времена «холодной войны»; атмосфера изрядно накалилась, и жители Москвы высоко ценили людей, способных внятно разъяснить им происходящее. А мой отец упорно искал факты, абсолютно бессмысленные для таких, как Романов. Отец старался разряжать ситуацию по мере возможности. Подозреваю, именно поэтому он продержался вверху так долго. Этот человек мог посмотреть на самого безобразного в мире ребенка и сказать что-нибудь приятное. «Какой изящный малыш», – говорил он, когда ему показывали младенца-гидроцефала, а если у малышки оказывалось родимое пятно в пол-лица, он восклицал: «Держу пари, это самая прелестная девочка на свете!» Однажды к нему подвезли мальчика в инвалидном кресле. Отец взглянул на него и произнес: «Готов поклясться, ты самый умный парень в классе». И он не ошибся! Да, подобные трюки ему отлично удавались, он неизменно выходил сухим из воды. Мой отец не был уж таким плохим человеком – в конце концов, он меня не бил, и все такое. Просто его не было рядом, когда я росла. Мне неприятно так говорить, потому что в наши дни люди повадились оправдывать этим свое дурное поведение. «Мой отец меня не любил, и поэтому я стала стриптизершей». Я же не оправдываюсь, а просто констатирую факт. Мой отец отсутствовал девять месяцев в году – он жил в Вашингтоне, в четырех тысячах миль от Москвы. Мать отказывалась переезжать, поскольку оба хотели вырастить меня «на родной почве». Разумеется, дедушка брал моего отца на охоту и на рыбалку, учил его играть в футбол, устраивал вечеринки в честь дня рождения и так далее – все эти мелочи немало значат. Отец, наоборот, был для меня чужаком – человеком, которого я почти не знала. В первые пять лет своей жизни мне казалось, что у всех детей отцы живут где-то в другом месте. Я считала так до тех пор, пока моя лучшая подруга Даша Поцелуева не спросила, кто этот тип, который приехал к нам накануне. – Мой папа, – гордо ответила я. – Ого, – сказала Даша, роясь в моей коробке для завтрака в поисках «Милки вэй». – Не знала, что у тебя есть папа. Это было все равно что получить пощечину. Итак, меня воспитывала мама. Славная женщина, добрая и милая, – о такой матери мечтает большинство людей. Но она не была и не могла быть образцом для подражания; этот факт плюс разочарование в отце сделали меня изрядной бунтаркой в самом нежном возрасте. Мы с Дашей тайком удирали из дому по вечерам, пачкали чужие машины и лущили арахис на церковном дворе – но в пятидесятые годы все это были вещи, которые заставляли взрослых качать головами и шептать собственным детям: «Ты ведь не хочешь стать такой, как Токарова? Ей прямая дорожка в тюрьму!» Я. Плохая девочка. Которая ест арахис на церковном дворе. Вообразите себе. Короче говоря, мой отец с Алексеем не ладили, и не только из-за политики. Судя по всему, они знали друг друга давным-давно. Романов был лет на двадцать старше отца, до того, как стать священником, он служил у моего деда. Дедушка, хоть он и играл с отцом в футбол, был тем еще мерзавцем. К слову сказать, именно он сколотил семейное состояние. Хотелось бы мне поведать вам, что в итоге он умер страшной смертью, но увы. Дедушка скончался в преклонных годах, когда спал с любовницей на яхте близ Каймановых островов. Он пережил двух жен и единственного сына. Неплохой конец для такого типа, как мой дед. Жизнь несправедлива. Если люди и должны что-нибудь усвоить в школе, то именно это. Итак, вернемся к нашей истории. Как только Романов понял, что за негодяй мой дед, он перестал на него работать и сделался священником, а затем вернулся в Москву и начал служить в той самой церкви, которую мы все посещали. Первые несколько лет он только тем и занимался, что призывал кары небесные на головы корыстолюбцев, поэтому свободного времени у него оставалось немного. Алексею стукнуло сорок три, когда он женился; в пятьдесят пять родилась дочь, Мария Романова. Его супруга, маленькая, худенькая женщина на двадцать лет моложе мужа, до появления Марии пережила шесть выкидышей. Она умерла от родов, оставив Алексея вдовцом с дочерью на руках. Вот, собственно, на чем была основана пьеса. Люди прекрасно знали историю священника. Ее вспоминали каждый раз, когда старик крестил младенца или отпевал покойника. Именно поэтому, полагаю, все зрители рыдали на представлении рождественской пьесы.