Умирающий киллер

— Что думаешь об этом? — Урён подвела Хосока к холсту, залитому жёлтой и красной краской.   — Изумительно! — стараясь звучать искренним, воскликнул он.   Он отвечал так на каждое «творение» в галерее вне зависимости от того, что на нём было изображено, кто его писал и в чём заключалась задумка.   — Тебе правда нравится? — с подозрением спросила Урён.   Как-то после безумно горячего, долгого и изматывающего секса в её студии они лежали полуголые на шуршащей плёнке, защищающей плитку от краски, и обсуждали свежие картины её учеников. В конце курса было принято писать без темы, так как чувствуешь, и часть работ представляла собой разноцветные брызги и прочую мазню. И вот тогда Хосок обмолвился, что не понимает такого и вряд ли когда-нибудь поймёт. Дословно он сказал: «Я лучше смою деньги в унитаз, чем буду платить за это».   — Конечно! — так же бодро ответил он, глядя прямо на картину, но в упор её не видя.   Он выглядел задумчивым всё утро. Проснулся раньше неё и строчил что-то в телефоне, пока она не выхватила его у него из рук и не спрятала под подушкой. Тогда ему пришлось уделить ей немного времени хотя бы ради борьбы за мобильный, и его улыбка — не оскал, не сплошная натянутость и хитрость, а милая, тёплая улыбка, которая доставалась только ей, — мелькнула на мгновение на его лице.   Урён задалась целью получить ещё минимум одну до полудня.   — Тогда купим её и повесим в спальне? — спросила она. — Прямо над кроватью или лучше на стене напротив, чтобы любоваться ею, пока будем делать это сидя?..   Её игривый шёпот и пальцы, пробегающиеся по расстёгнутому вороту его рубашки, наконец, вырвали его из тех мыслей, в которых он погряз, попав на это скучное мероприятие.   — С ней или без неё я собираюсь любоваться только тобой, — пробормотал он на автомате, потому что так было прописано в его заводских настройках хорошего бойфренда, и бросил ещё один взгляд на картину, теперь косой и презрительный.   Как Урён и предполагала, при более внимательном изучении это искусство не смогло его поразить, что лишь подтверждало её догадки о том, что он не слушал, не смотрел и не вникал.   — Так мы возьмём её? — повторила она, ненавязчиво приобнимая своего жениха за предплечье.   — Ну… — он засомневался на секунду. — Если ты хочешь…   — Не-ет, — с мучительным стоном вырвалось у неё, и она настойчиво подёргала его за рукав рубашке.   — Нет? — не понимая такое непостоянство переспросил Хосок.   Он слышал, что ближе к свадьбе невесты становятся взвинченными и капризными, но чтобы менять своё мнение каждые пять секунд…   — Нет, — повторила она увереннее. — Так не пойдёт. Где мой упрямый Чон Хосок? Где критика выбранной мною картины? Где наши псевдофилософские разговоры о происходящем вокруг?   Она была откровенно разочарована, и Хосок вдруг почувствовал себя ответственным за такое её настроение.   Он был не в себе с тех пор, как узнал о провальном деле господина Кана, сто одиннадцатого и своей семьи. Он был одержим мыслями об этом. Они его терзали. Мучили. Съедали изнутри.   В одно мгновение он хотел сорваться за каким-нибудь «К5» из личной коллекции будущего тестя и пристрелить обоих «Чонов», а в другое его мозг работал исключительно для того, чтобы отыскать каждую ниточку, разгадать каждую причину этого поступка, и распутать этот клубок. Позже он мог бы запутать его обратно по-своему и затянуть так туго, чтобы предатели в своих же интригах и задохнулись.   — Хосок?   — Да-да, прости, — он поймал её взгляд, удерживая его до тех пор, пока она первая не моргнула. — Я обещал провести этот выходной здесь, с тобой, но моя помощница всё утро не отвечает на звонки. Я немного… переживаю за неё.   Это было не совсем подходящее слово, потому что Хосок плевать хотел на сто двадцать третью — на всех в той грязной дыре. Внешне она была сносной, в чём-то даже приличной, но от неё за версту несло гнилью, что неудивительно, учитывая, что бизнес господина Кана был построен на костях. И не всегда заказанных жертв — иногда и доверчивых заказчиков. И это ужасно расстраивало.   У Чон Хосока с юных лет была своя идеология: обманывать можно было друзей, любимых, самого себя — но только не клиентов. Клиенты — это те, кто кормят, строят репутацию и держат его на плаву.   Прежде его клиентами были обычные вкладчики и местные бизнесмены, которым нужно было закрыть кредит или обналичить нал. Тогда честность была его маркой, инструментом выживания. Но с появлением в его жизни господина Кана всё изменилось, ведь среди его клиентов не просто состоятельные люди, а те, кто может купить тишину. Кто платит не только за расчёты, но и за кровь. Такие, как отец Хосока и он сам.   Теперь его идеология не просто о профессиональной этике — это вопрос жизни и смерти. И как будущий глава он мог допустить многое, но ошибку с такими людьми — никогда. Эти клиенты не пишут жалобы в банк. Они заказывают гроб.   Тогда как господин Кан мог это допустить? И сколько таких ошибок было совершено за всё существование его маленькой конторки не очень-то послушных киллеров?..   — Мне не нравится, что ты постоянно думаешь о работе, — Урён произнесла это тихо, отчасти стараясь скрыть от него своё мнение, ведь оно касалось не столько банка или даже тайных дел с её отцом, сколько того разговора о его сестре.   Хосок думал о чём-то нехорошем, имея на это полное право после того, через что прошла его семья, и всё же Урён переживала.   — Обещаю забыть о ней на сегодня, — он склонился к её лицу, пытаясь проспать её бдительность столь любимой ею улыбкой и ласковым щёлканьем по кончику носа. — Сразу после того, как попробую набрать ещё раз и напишу одно гневное сообщение с угрозами…   Урён закатила глаза и покачала головой, но ничего не сказала на мобильный, вынырнувший из внутреннего кармана его пиджака. Она прошлась вдоль стены, ища другую картину для разглядывания и будущих споров, и Хосок оценил её тактичный жест — она отошла, чтобы не подслушивать его разговор.   Набрав Ихён приблизительно в десятый раз за это утро, он остался стоять на месте и слушать монотонные длинные гудки.   Она обещала ему ежедневные отчёты о Чонгуке, но вчера на почту ничего не пришло. Переписка тоже была девственно чиста после последнего автоматического удаления.   — Алло?   — Какого чёрта, сто двадцать третья? — прошипел он в трубку.   По натуре своей он был прагматиком и перфекционистом, и хотя с виду всегда оставался спокойным и беззаботным, непредсказуемость и несовершенства сводили его с ума и вызывали внутреннее возгорание.   Либо у него всё было схвачено, либо он начинал искренне ненавидеть того, кто портил это его «схвачено».   — М-м, простите, — тихий женский голос звучал неуверенно и непривычно. Будто говорил ребёнок. — А кто такая сто двадцать третья?   Хосок замер, а вместе с ним и всё мельтешение вокруг. Белые стены галереи внезапно сузилось до размеров смартфона в его руке, и он ощутил почти клаустрофобное давление со всех сторон.   — Ивато Мио? — спросил он, уверенный на девяносто девять процентов, что это именно она.   — Э-э, кажется, вы ошиблись номером, — неловкий смешок больно резанул его по сердцу.   Да как она смела смеяться? Она, а не его младшая сестрёнка.   — Тут такой нет, — продолжила девочка. — Это телефон госпожи Сон.   Разговор с ней походил на пытку — невыносимо больно и дурно, но Хосока это чувство не выматывало, а, наоборот, придавало сил. Он хотел получить эту дозу боли, чтобы его ненависть поднялась до невозможных 101%.   — Да, я как раз ей и звоню, — сказал он намного спокойнее, чем до этого. — Разве я у неё никак не подписан?   Тишина по ту сторону длилась всего пару секунд, прежде чем НаВи снова заговорила.   — Подписаны точкой.   Простой точкой? Даже не знаком восклицания?   Его звонки были срочными, а его задание очень важным, но Ихён относилась к этому недостаточно серьёзно, учитывая оплату.   — Славно, — с явным неудовлетворением произнёс Хосок. — Так где она и почему на её телефон отвечает ребёнок?   Которому давно следовало присоединиться к своим родителям в аду и искупать свою вину перед Союн.   — Госпожа Сон спит, — НаВи понизила голос до шёпота, но даже так Хосок расслышал в нём шквал эмоций. В частности, радость.   — Спит? — переспросил он, невольно задумываясь о том, где Ихён спит и с кем.   — На нашем диване, — словно читая его мысли, выпалила НаВи. — С моим папой. Я думаю, что у них роман!   Неприятный жар гнева, постепенно охватывающий тело Хосока, внезапно усилился.   Он был человеком, одержимым местью и яростью, но всё ещё человеком. Так почему он думал, что Ихён и Чонгук какие-то роботы? Они ведь тоже были людьми. Глупыми, доводящими до белого каления людьми.   — Позволь дать тебе совет, НаВи, — заговорил Хосок с придыханием, потому что чёртов галстук теперь давил в шею. — Никогда не отвечай на звонки с чужого телефона. И не радуйся слишком сильно выдуманному роману. И то, и другое может плохо кончиться для тебя, госпожи Сон, и особенно для Чонгука.   Веселье НаВи моментально улетучилось, как и непреодолимое желание обсудить и откровенно посплетничать об отношениях отца.   Убрав телефон от уха, она снова взглянула на крошечную чёрную точку на экране, и в этот раз она вызвала у неё какой-то необъяснимый ужас. Возможно, потому что звонивший откуда-то знал её имя и её папы, хотя она их не называла.   Это пугающее чувство было таким отвратительным и сильным, что она без раздумий сбросила вызов, ещё несколько мгновений глядя на экран мобильного, где под временем и датой было фото цветочных горшков и всякой зелени из домашнего «сада» Ихён.   Когда телефон безустанно мигал вспышкой на журнальном столике возле дивана, не издавая при этом ни звука, НаВи решила, что звонок достаточно срочный, чтобы ответить, но недостаточно срочный, чтобы будить для этого их гостью. Особенно после вчерашнего.   Предыдущий вечер пошёл не по плану сразу после позднего визита тёти Джухэ. В своё и её оправдание папа сказал, что забыл у неё в клинике одну из банковских карт, поэтому она завезла её, но по его унылому настроению, что было даже хуже настороженного или враждебного, НаВи догадалась, что они повздорили. Они ссорились редко и на следующий день забывали свои обиды, но поначалу всегда было тяжело. Вот госпожа Сон и предложила выпить по пиву под телевизор, а потом Чонгук предложил ещё по баночке…   Они пили и пялились в телевизор, обмениваясь периодически пачкой с изюмом, что был у них вместо орешков или чипсов, и при этом НаВи не слышала от них ни единого слова. Папа даже не комментировал ничего и не критиковал сюжетные дыры. Он пил и ел молча, и даже после того, как НаВи сказала, что уходит спать, в гостиной было тихо.   Когда-то бабушка — в далёком детстве — рассказывала ей сказку, в которой одна девушка умела читать мысли других, и как-то она встретила такого же мужчину, который тоже читал чужие умы, и в итоге между ними всегда была тишина, потому что они запросто могли перекинуться мыслью вместо слов.   НаВи она почему-то вспомнилась из-за того, как легко папа и его знакомая наслаждались совместной тишиной после стольких кричащих предложений в торговом центре и за ужином. Крадясь на цыпочках через гостиную, чтобы вернуть телефон на место, она мельком поглядывала на их переплетённые на центральной подушке дивана ноги и пустые жестяные банки на полу. Кто-то из них мог бы нечаянно задеть их и наделать шума, потому НаВи решила перенести их в кухню, но по счастливой случайности сама же перевернула парочку с глухим, тихим стуком.   Ихён, не привыкшая к посторонним звукам по чужой вине, поскольку жила одна, не просто открыла, а распахнула глаза. Её правая рука рефлекторно потянулась к карману джинсов, но схватиться за раскладной нож она, к счастью, не успела.   Чонгук же сначала поморщился, в первую очередь после внезапного пробуждения чувствуя боль в шее и крайне неприятное онемение в правой руке — она не покалывала иголочками из-за неудобного положения, а онемела так, что была практически неощутима, а из-за этого и неподвижна. Это было гадкое чувство, с которым Чонгук не сталкивался добрых тридцать лет своей жизни, а теперь это было почти привычно — отлежать себе что-то из-за сна на диване, а не на ортопедическом матрасе и подушке.   — Простите, — НаВи неловко улыбнулась, прижимая собранные банки к груди и переводя взгляд с отца на гостью и обратно каждые пару секунд. — Я не хотела вас разбудить.   Из-за беспокойных снов, что снились ему всю ночь, Чонгук успел забыть, почему уснул на диване и с кем, но поведение дочери и лёгкие пинки ногами Ихён быстро напомнили ему.   — Ты почему здесь? — вырвалось изумлённое у него.   — И тебе доброе утро, — Ихён спустила ноги на пол, упираясь локтями в колени и разминая плечи и спину перед тем, как схватить со столика свой телефон.   Она не помнила, как именно уснула, зато помнила, что сделала это с мыслью написать отчёт. Но в итоге ничего не написала, из-за чего Хосок атаковал её мобильный десятком звонков и несколькими сообщениями в исчезающем чате, что складывались из сплошных вопросительных знаков.   — Я серьёзно, — Чонгук незаметно сжал свою правую руку левой, надавливая пальцами так сильно, чтобы на коже остались следы, но чувствуя это прикосновение лишь отдалённо. — Кажется, мы договаривались только на один фильм…   Он подвигал онемевшими пальцами, наблюдая за тем, как голубые венки движутся под бледной кожей, но легче не становилось.   — Ну так и нужно было выгнать после одного фильма, — ответила Ихён, в первую очередь набирая сообщение Хосоку, чтобы он знал, что она прямо сейчас на задании и отчитается перед ним позже.   — А я как раз собиралась чайник ставить, — стремясь прервать их ворчания, сказала НаВи. — Будете чай?   Чонгук утверждал, что не хочет терпеть Ихён здесь дольше, чем было оговорено, но после сна был немного растерян и тщетно пытался совладать со своим телом, потому пропустил мимо ушей нарочито вежливое: «Кофе, пожалуйста».   Вчерашний вечер был изматывающим. Он много нервничал и изо всех сил притворялся спокойным, но Ихён всё лучше разбиралась в малейших признаках его нервозности. Обычно она была той, кто выбивал его из колеи и наблюдал за реакцией, однако вчера выяснилось, что она не единственная — в окружении Чонгука были и другие, способные вывести его из себя.   — Пап, а тебе что? — спросила НаВи по пути в кухню.   Это впервые в их доме ночевала женщина, не считая тех редких ночей, когда госпожа Ма оставалась в гостевой комнате или Джухэ, потому что Чонгук не хотел отпускать её одну через пустошь и трассу, а отсюда до её клиники всё равно было ближе, чем от её дома.   — Тоже кофе, — заказал он, надеясь, что этот бодрящий эликсир поможет ему поскорее прийти в себя и вернуться к командному тону. Он хотел наконец выпроводить Ихён и позаботиться о том, чтобы НаВи ничего не забыла на занятия по фигурному катанию.   На выходных у неё обычно было одно занятие, и каждую неделю дни менялись и чередовались. На этом урок был в субботу в час дня.   — Значит, два кофе и один ягодный чай с лимоном…   — Лучше не пей с лимоном на голодный желудок. Подожди, пока я что-нибудь приготовлю, — такие вещи приходили в голову Чонгука на автомате, благодаря приобретённому за многие годы отцовства опыту.   — Почему нет? — не понимая, откуда у него эта любовь к постоянным указаниям и поучениям, спросила Ихён.   Сама она мало того, что пила что попало на голодный желудок, так ещё и не признавала завтраки. По её мнению, готовка была пустой тратой времени, а после ночного  дежурства или недосна на твёрдом диване лишний раз даже пальцем не хотелось шевелить. Но Чонгук уже присоединялся к дочери на кухне и доставал сковороду и вчерашний рис из холодильника. Его правая рука всё ещё безвольно висела вдоль тела, но левая довольно бодро переносила ингредиенты вроде яиц, свежих помидоров и тёртого сыра в пакете к плите.   — Потому что может быть нехорошо, — НаВи решила ответить сама, поскольку папа долго молчал. Её рука легла на живот, обтянутый пижамной футболкой. — У меня немного повышена кислотность по утрам и нужно обязательно что-нибудь съесть, чтобы не тошнило. А у вас не так?   Ихён не знала, что такое бывает. Её никогда не спрашивали о её самочувствии, и она других не спрашивала. Её боль была только её болью, и она считала, что так у всех людей.   — Не так, но я с удовольствием закину в себя что-нибудь.   Плечи Чонгук поднялись на глубоком вдохе и опустились на протяжном, раздражённом выдохе.   Его напрягало её круглосуточное присутствие рядом, и он даже не знал, что хуже — быть объектом её слежки или частью круга общения.   — Отлично! — НаВи сощурила глаза в улыбке, перебарщивая с радостью, потому что считала, что только так сможет как-нибудь заглушить те пугающие слова звонившего насчёт её выдумок о романе. — Пап, тебе нужна с чем-нибудь помощь?   Пока чайник закипал, а чашки и френч-пресс только дожидались кипятка, она пролезла под папину правую руку, которой он кое-как смешивал рис с ложкой острой перечной пасты и соевого соуса.   — Я и сам могу справиться, — ответил он так, словно она ставила под сомнения его способности.   Или это он сам на мгновение поверил, что рука никогда не отойдёт и он даже не сможет нарезать помидоры?   — Я знаю, что можешь, — не стала спорить НаВи. — Но зачем, если я здесь и я уже умылась и почистила зубы, в отличие от тебя и госпожи Сон?   Чонгука не беспокоил ни его внешний вид, ни несвежее дыхание. Он был у себя дома и мог себе позволить выглядеть и чувствовать себя как угодно, но НаВи легонько подталкивала его в сторону и отбирала у него ложку, перемазанную соусами.   — Давай, покажи ей, где лежат запасные зубные щётки, — сказала она полушёпотом, приглушённым бурлением чайника.   Чонгук весь вечер мечтал показать Ихён входную дверь на случай, если она забыла, как отсюда свалить и не вмешиваться в их семейную идиллию, но НаВи снова и снова заставляла его проявлять гостеприимство. — Пошли, — сдаваясь, бросил он Ихён. Она могла смириться с чьими угодно приказами, кроме чонгуковых, но в этот раз проглотила его небрежный тон и последовала за ним. Она уже знала, где здесь ванная комната, но склад с зубными щётками, пастами, шампунями и ватными дисками в шкафчике слева от входа оказался для неё сюрпризом. Учитывая их работу, Ихён никогда не позволяла себе покупать что-либо на будущее. Каким бы осторожным каждый из них ни был, у них всегда был шанс не вернуться с задания. И какой смысл покупать сразу три зубные пасты? А ещё Ихён не любила тратить деньги. На её счету лежали миллионы, но каждый раз, заканчивая баночку шампуня, она выдавливала его до последней капли и стонала в магазине из-за высоких цен. — Если видела, что я уснул, почему не ушла сама? — вместе с вопросом Чонгук вручил ей розовую зубную щётку. — После одного фильма включился другой, и я подумала, что могу ещё на чуть-чуть остаться, — ответила она, подставляя мягкие белые ворсинки под голубую пасту с мятными звёздочками. Она была очевидно детской из-за рисунков динозавров под названием фирмы. И Чонгук тоже ей пользовался. — Не кажется, что твоё «чуть-чуть» затянулось? Ихён кивнула, мысленно оправдывая это приказом Хосока проследить, выяснить правду и уничтожить, но в действительности ей понравился диван, понравился телевизор и пиво. Спящий Чонгук тоже был не таким уж и раздражающим, потому она осталась с целью раздобыть побольше информации. — Думаю, что уйду сразу после завтрака, — сказала она. — Меня цветы дома ждут. Некоторые нужно поливать каждое утро, а я уже опоздала с этим. — Чокнутая, — на выдохе пробормотал Чонгук, вспоминая кактус со своим номером и отвёрткой. С их работой всегда было больше шансов стать психопатом — или психопаткой в данном случае, — чем остаться при своём уме, но это сумасшествие с растениями… Кажется, Чонгук слышал что-то подобное в документалке про серийных убийц: один из них не просто собирал трофеи на память, а создал целое кладбище в цветочных горшках, закапывая в рыхлую землю пальцы, зубы и прочие доказательства своей одержимости жертвами. — Кто бы говорил, — Ихён сплюнула в раковину, наклоняясь на секунду раньше Чонгука, из-за чего ему пришлось ещё некоторое время держать мятную пену во рту. — Ты готовишь своей дочери на завтрак рис с яйцом! — И поэтому я чокнутый? — прополоскав рот следом, спросил Чонгук. — Ты делаешь это теми же руками, которыми душишь, режешь, стреляешь… Чонгук никогда не говорил об этом в своём доме, поэтому стены вокруг ничего не знали, но благодаря Ихён его тихое убежище превращалось в потенциальную сцену преступления — он всё ещё ловил себя на мыслях об её убийстве. Он выключил воду, с грохотом опуская свою щётку в стакан на узкой полочке. — Ты такая же, — напомнил он. — А вот и нет, — возразила она, в спешке забрасывая и свою щётку в стакан и выходя за Чонгуком в коридор. — У меня нет милого семейного коттеджа, планов на это лето и подростка, который понятия не имеет, с кем живёт под одной крышей. В кухне шумела вода и шипело масло, но Чонгук всё равно жестом приказал Ихён закрыть рот. — У тебя был бы шанс завести всё это, если бы ты не была такой надоедливой, шумной, заносчивой и… — он резко вдохнул. — Я могу подбирать эпитеты весь день, поэтому закончим на этом. Позавтракаем и разойдёмся до получения более детальной информации от господина Чона. Ихён запросто могла бы вернуться к тайной слежке, которую Чонгук разгадал бы за пять минут, но какой в этом был смысл, если вместо того, чтобы прятаться у него за спиной и ругаться из-за преследования, она могла идти рядом с ним и ругаться о чём-нибудь другом? — А это там твоя комната? — словно не слыша его, спросила она. Весь её корпус подался вперёд, к закрытой двери. — Нет, это гостевая, — хмурясь из-за её настырности, ответил Чонгук. Это было и вполовину не так интересно, потому Ихён оставила ту комнату в покое и дёрнула за ручку следующей двери. — Тогда это она? Чонгук не успел её остановить до того, как она ворвалась внутрь, сталкиваясь с серыми стенами, шкафом-купе и минимализмом во всём. Даже на вешалке с одеждой было темно и практически пусто. Кровать с пледом, стол с одной только лампой, на полу забытая пара боксёрских перчаток, а за окном — мёртвая безмолвная пустошь. — Твоя комната здорово отражает тебя самого, — заметила она, борясь с левой рукой Чонгука, что пыталась вытолкнуть её обратно в коридор и запереть двери. Его правая рука всё ещё было недостаточно сильна для того, чтобы присоединиться, потому он проиграл. Ихён прошла вглубь, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться в пустоте и серости спальни, и осторожно ткнула указательным пальцем в плюшевый плед, которым была застелена двуспальная кровать. — Мрачная с виду, но мягкая внутри, — она скривилась с целью задеть его. — Дай угадаю, под подушкой ещё и детские игрушки прячутся? Она в два больших шага добралась до изголовья, просовывая руку под одну из двух подушек и натыкаясь на холодный металл. — А, нет, не детские, — она вдруг немного улыбнулась, ощупывая оружие. — Не боишься, что НаВи это найдёт? Ничто не мешало ей так же лазить по его ящичкам и шкафу в поисках других тайников с пистолетами и ножами, потому Чонгуку пришлось применить силу, перехватывая её руку и таща прочь от своей кровати. — Я бы на твоём месте переложила его… Чтобы сделать ей больнее, Чонгук заломал ей правую руку и прижал её тыльной стороной ладони к лопатке. Вместо болезненного шипения Ихён ответила смешком. — Осторожнее, твоя дочь ещё решит, что у нас любовная ссора, — шепнула она, довольно легко вырываясь из его хватки и проходя мимо проёма, ведущего в гостиную. — А там что?.. Ещё одна дверь, ещё одна комната. — Не смей! — кричащим шёпотом прикрикнул Чонгук. — Это комната НаВи? Он нагнал её уже на пороге, беря в захват, чтобы не допустить её вторжения в единственное место в доме, куда она ещё не добралась. И это место было по-настоящему сокровенным, хотя даже не было до конца Чонгука. — Я уже была в твоей, хочу и в её заглянуть, — капризничая, сказала Ихён. — Можно? — Нельзя. — Ты ведь не хочешь, чтобы я сделала это в ваше с НаВи отсутствие? Замок у вас очень примитивный, да и окна удобно расположены… — она навалилась на его грудь, не имея ничего против вынужденных объятий, если это значило, что Чонгуку тоже будет некомфортно. — Это не моя комната, чтобы я давал разрешение, — произнёс он так тихо и низко ей на ухо, что Ихён едва переборола непроизвольное вздрагивание и нарочно расправила плечи, притворяясь, что шевелится из-за них, а не из-за мурашек на шее. — Да брось, — заговорила она, поглядывая на полоску дневного света, что тянулся из-под двери. — Скажи ещё, что никогда не заходил туда в её отсутствие и не искал в её вещах сигареты или презервативы? — Ей только тринадцать! — Ладно, может, для презервативов рановато, но сигареты… — Пап? — НаВи выглянула в коридор. — Вы что там делаете? Обнимаетесь?! Чонгук разжал руки, немедленно отпуская Ихён и отступая на шаг назад. Их поймали за чем-то подозрительным, но не в том смысле, в котором НаВи думала, и это было поистине унизительно. — Никто не обнимается, — опроверг Чонгук. — Я просто пытался не допустить вторжения в твою комнату. — Госпожа Сон хочет посмотреть на мою комнату? — по голосу казалось, что НаВи была в восторге от такой просьбы. — Я вам покажу! Пап, а ты пока присмотри за завтраком… Чонгуку не нравилась идея оставлять их наедине в этой части дома. Отсюда до кухни было всего несколько секунд бегом, но такой как Ихён и одной секунды было бы достаточно, чтобы сотворить что-то плохое. — Иди, — махая руками, повторила НаВи. Она прогоняла отца, открывая двери в свою спальню и пытаясь закрыть их, вот только Чонгук додумался просунуть в проём ногу. — Не закрывать, — строго приказал он, как будто Ихён была шестнадцатилетним мальчишкой старшеклассником, который пришёл к его несовершеннолетней дочери на свидание. — Чтобы я видел и слышал вас. Комната НаВи было немного меньше по размерам, зато ярче. Вместо унылых чёрных и серых тонов в глаза бросались фиолетовые и розовые элементы и самая настоящая радуга на книжных полках, где помимо очевидного — книг — также располагались фигурки персонажей и животных. У НаВи даже была фигурка дракона, которая могла бы стать идеальным дополнением к приглянувшейся Ихён принцессе. Если бы не следующий за ней по пятам взгляд Чонгука. И почему он был таким мнительным? — Исчезни, — двигая одними губами, приказала ему Ихён. — Папа, рис подгорит, — поправляя одеяло на кровати, сказала НаВи. Они спелись в считанные секунды, что совершенно не нравилось Чонгуку. В мирке НаВи и так было многовато киллеров. — Не вздумайте закрывать, — на всякий случай повторил он. Рис и правда слегка подгорел, из-за чего образовалась бурая хрустящая корочка. Хорошенько перемешав всё, Чонгук плеснул в смесь из каши, помидоров и сыра немного сливок, а на сковороду на соседней конфорке вбил три яйца, на первые две минуты накрывая их крышкой. Чтобы не просчитаться, он решил поставить себе таймер на телефоне, и так и не добрался до часов, потому что сообщение от Джухэ на главном экране моментально откинуло его во вчерашний вечер. Джухэ: Если решишься на консультацию, доктор Чхве сможет в понедельник после шести вечера. Она могла бы хотя бы извиниться или попробовать уговорить его на эту авантюру, но она отправила ему это и контакты врача. Он знал свою названную младшую сестру всю свою жизнь и всю свою жизнь безумно любил её, но это не отменяло того факта, что её ответная сестринская любовь иногда переходила границы.

Чонгук:

Нет, спасибо.

Заблокировав мобильный, он вернулся к яйцам и рису, выключая конфорки как раз в тот момент, когда душераздирающий вопль разнёсся по коридору. «НаВи», — сразу понял Чонгук. У него под рукой оказалась только деревянная лопаточка, и он хватался за рукоятку мёртвой хваткой, готовый использовать её как любое другое оружие против Ихён. — Папа, папа, папа! — голос НаВи приближался — она бежала по коридору, и он ринулся навстречу. — Что… — Госпожа Сон тоже увлекается фигурным катанием! НаВи выскочила на него с безумно счастливым видом, целая и невредимая, всё в той же пижаме и с тем же лёгким хаосом, в который превратилось её каре после сна, но его сердце уже ужасно болело и сжималось в испуге. Чонгук мог не быть ей настоящим отцом, но страх за неё был настоящим до дрожи в костях. В один миг он понял: стоило бы НаВи хоть раз по-настоящему вскрикнуть от боли, а не радости, и он бы сжёг её обидчика, этот город и весь проклятый мир дотла, лишь бы защитить её. Потому что, так или иначе, она была его ребёнком. — Она хочет поехать с нами на занятия, — чуть тише сообщила НаВи. — Можно? Она сказала, что отлично катается, но давно не стояла на льду… Ихён показалась в дверном проёме комнаты, складывая руки на груди и опираясь плечом на дверной косяк, пока поглядывала на отца и дочь максимально невинно. — Неужели? — спросил Чонгук, клацая челюстями. Прошлым вечером он ещё сомневался, что ей от них что-то нужно, но её необъяснимое желание присосаться к ним паразитом второй день подряд невозможно было игнорировать. — Иди и накрой на стол, пожалуйста, — передавая НаВи лопатку, сказал он. — А я пока обсужу это с госпожой Сон. Она выглядела абсолютно невозмутимой, пока Чонгук приближался к ней, хмурясь всё сильнее с каждым шагом. — В чём дело? — первое, что вырвалось у него, когда она оказалась напротив. — Почему ты снова хочешь задержаться? Почему внезапно одержима моей дочерью? Он потихоньку сходил с ума из-за её напрягающего присутствия, а у неё хватало совести сжимать губы не от стыда, а в попытке сдержать улыбку. Это была весьма глупая улыбка, потому что Чонгук вёл себя смешно. — Кто сказал, что я одержима ей? — спросила она, быстро изучая его стойку, подозрительно похожую на стойку животного перед нападением. — А кем же тогда? — задыхаясь от гнева, спросил Чонгук. Ихён ходила по тонкому льду, но рискнула сделать шаг на ещё более хрупкий, предварительно разжав скрещённые руки и легко коснувшись плеч мужчины, которые то вздымались, то опускались. — Может, тобой? — предположила она, и это даже не было шуткой. Она была одержима тремя единицами с его экзамена, с первого успешного дела, с первого высокомерного взгляда на тот момент ещё мальчишки. Эта одержимость только росла с годами, приводя её к его делам в архиве, к заданию Хосока и к этому моменту — когда круглые чёрные глаза Чонгука расширились ещё больше, а дыхание окончательно перехватило. Сто двадцать третья была одержима сто одиннадцатым, и это был факт, который они оба слишком долго игнорировали.