Вечером я остаюсь

Терпеть боль я не могу больше. Мне жаль, что ты стал другим. Опять впереди тебя ложь, Но правда всегда за тобой.

      После затишья приходит буря. Магический мир ей взрывается.       Утром пятницы, тридцать первого июля, разражается гроза, которую никто не пророчил, и разлетаются во все дома газеты. Какого бы издания они ни были, на первой полосе фотография Гарри Поттера в холле Министерства Магии, живого, никак не похожего на узника Пожирателей, лишь немного бледного. В комнате Малфой-мэнора особо не позагораешь.       Он пришел туда в совершенно обыденной цели: сдать экзамены за седьмой курс, но был перехвачен цепкими лапами Риты Скиттер. Поттер лишь довольно сверкнул глазами, ловя подтверждение собственных слов, сказанных Тому когда-то. О том, что миру не нужен сам Гарри, им нужно Знамя, и пока его олицетворяет Гарри Поттер, они нуждаются в нем, пойдут за ним и поверят каждому слову, и как бы ни пытались недовольные очернить его образ, он будет лишь популярнее. Довольство напускное, конечно, — самому Гарри особо это и не нужно.       Под щелчками колдокамер и перьями пытливых журналистов поведал людям, что были обстоятельства, по которым Темный лорд не мог убить его, а ему, Гарри Поттеру, на то не хватило сил. Как он, даже не сдавший официально экзамены, мог противостоять сильнейшему магу столетия? Даром что практика в школе всегда давалась ему проще простого, и он создал телесный Патронус в тринадцать, тогда как не все взрослые люди могут его сотворить, и подкован стычками с Пожирателями во время своего седьмого курса, ознаменовавшегося скитаниями по лесам, а еще ему легко даются непростительные; даже так в прямой дуэли Темному лорду ему удавалось противостоять со множеством смягчающих обстоятельств. Таких подробностей людям знать не надо; ему нужно было развенчать образ непобедимого и предстать перед людьми подростком, который прошел через слишком многое.       И он рассказывал. Рассказывал, как больно было и плохо, но он оставался, спасал себя сам, и теперь остался наедине со своим старым кошмаром, а тот оказался обычным человеком. Да, тот самый Волдеморт оказался обычным человеком и вместо того, чтобы запереть в клетке навеки, коль убивать нельзя, отпустил с миром. И если волшебный мир покорится, не прольется ни капли крови больше. Он обещал, а вы верьте мне. И если не так, клянусь, я найду способ убить его и убью себя сам.       Он рассказывал, перья в спешке скрипели о пергаменты, записывая каждое его слово, и напряжение прошедших трех месяцев затихшей войны лопалось громко.       Гарри от всего шума отгородился, заперся в доме на Гриммо, и Кричер, последние годы его уважавший и заботившийся о нем, хозяина лишний раз не трогал. Лишь безмолвно, за что Гарри был особенно ему благодарен, приносил пачки писем и посылок каждое утро. Самые разные. Его обвиняли в предательстве, проклинали, поздравляли с днем рождения, обзывали пожирательской подстилкой (знали бы обидчики, как неправы и правы одновременно, расплакались бы точно), соболезновали утратам и тяжелому прошлому, радовались, что вернулся живым. Рон и Гермиона искренне переживали и просили о встрече, но он не мог найти в себе душевных сил встречаться с людьми. Ему присылали сладости, безделушки, полезные подарки, отравленные лакомства и вина, темные недоброжелательные артефакты, а кто-то напрямую отправлял яду. Но никто и предположить не мог, в чьем письме он нуждался больше всего. Почему он заперся в собственном доме, вылезая из дома, только чтобы аппарировать прямиком в закуток возле Гринготтса: купить одного домовика и заключить контракты с парой мастеров на реставрацию и закупку мебели. Даже эти мимолетные встречи давались тяжело, но жизнь продолжалась, и Гарри упорно в этом себя убеждал. Продолжал обустраивать место своей будущей жизни, однако, увидев впервые мелькнувшее в прессе едва знакомое, но уже такое родное лицо, хотелось эту жизнь прекратить сейчас же, и соблазнительно блестели за дверцей минибара стеклянные флаконы яда — как можно выкидывать подарки поклонников?       Том Марволо Реддл заявил о своем имени, отказываясь от «Лорда Волдеморта», но подчеркнул, что он всё еще Темный лорд, и неподчинения не потерпит, хотя действовать будет гуманнее. Общественный страх играл на руку, и прилюдно показать недовольство никто так и не решился, а там уже многие смирились.       Оказалось, с поддержкой всеми любимого Знамени и с красивой обложкой вместо змееликого чудовища двигаться сквозь недоверие было проще. Самому ему всё так же было глубоко равнодушно до внешнего вида, но признать старый-новый облик полезным пришлось. По-настоящему изменился он лишь внутренне. Впервые в жизни познакомившись с состраданием к другому человеку, коим стал Гарри, Том увидел жизнь с других сторон. Теперь уничтожение чьей-то судьбы не казалось ничтожной платой за собственную цель, он стал терпимее к чужим недостаткам, принимая во внимание, что и у него тоже таковые имеются. Да, хотя порой хотелось уничтожить несколько неугодных или чрезмерно глупых людей парой любимых слов, но обещание не давало. Оно не сковывало запястья наручниками, оно почему-то грело сердце, вопреки всем законам логики. И действовать приходилось аккуратнее, хотя иногда слишком показательно, и, каждый раз давая интервью, его порывало взглянуть прямо в объектив камеры и сказать: «Ты видишь, Гарри?».       Гарри видел, конечно. Видел, как Том старается максимально смягчить все углы, чтобы не очернить образ Гарри, во всеуслышание выразившего ему поддержку. Не стал менять систему слишком быстро, с наскока. Посадил в министерское кресло старшего Малфоя и поменял лишь парочку основных лиц во власти, чтобы люди всё еще видели перед глазами знакомые лица. Люди создавали для себя иллюзию знакомого мира, а Том менял его суть, и вот уже с руки Попечительского совета выросло дошкольное образовательное учреждение, такой же пансионат, как и Хогвартс, в который приводили детей, выросших с маглами, знакомиться с магическим миром в теории. Ближе к возрасту Хогвартса — на практике. Сменило курс и образование Хогвартса в сторону темной магии, вернулись предметы, устраненные много лет назад, немного поменяли учительский состав, оставив в директорах всеобщую любимицу МакГонагалл. Намечен курс на легализацию магических рас, но это всё дело не одного года. Государственный аппарат теперь держался в ежовых рукавицах, за провинностями следили внимательно и наказывали жестче, но смертная казнь была отменена, а условия жизни в Азкабане стали лучше. Магия теперь не имела ограничений, имели важность лишь цели, с которой она использовалась — навредить человеку можно до смерти и ранее разрешенным Инсендио. Да, магглорожденным уделялось меньше места в новом мире, где идеология строилась на превосходстве чистокровных, но то была истина, не особо подчеркиваемая. Имелась в виду лишь магическая сила, но в остальном руки развязаны, ведь Лорд теперь знал: иногда сила стоит по важности на последнем месте, когда вступают в игру судьба и человеческие чувства.       Вернулись с отдыха Пожиратели, после такого яркого отдыха не особо расстроенные свернувшейся войной, и, довольно щуря глаза, в которых снова загорелась жажда жить, продолжали испанский отдых в своих богатых мэнорах.       Гарри, за год познавший вкус свободы, что ему порядком приелся — вообще-то, осточертел в глубине души, — поставил два изящных кресла возле окна, столик между ними и диванчик напротив камина, и каждый вечер проводил на одном из этих мест. Затем ложился в неуютно холодную кровать, а утром продолжал обустраиваться в новом мире, пытаясь втянуться в жизнь Лорда Блэк, передавшегося по наследству от Сириуса, благо что Поттеры лордства не имели. Сменил фамилию на Поттер-Блэк, мелькнул пару раз в прессе, когда заключал договор на строительство частной больницы «Надежда», затем вернул к жизни марку «Простоблеск» своего деда. Завод косметических средств приносил огромный доход, и ровно половина прибыли перечислялась в фонд приюта для волшебников-сирот имени Гарри Поттера.       С Роном и Гермионой он встретился только на свадьбе, не мог не прийти. Придя — не пожалел. Друзья встретили его со слезами радости, и когда он, знатно захмелевший, признался им, как на своей исповеди, о том, что произошло в те три месяца на самом деле, и что до сих пор, спустя год, гложет его душу, хотя и не поняли сразу, но не отпряли с отвращением в глазах, не осудили. Плакали вместе с ним и бутылкой вина в обнимку, и он потом долго извинялся, что испортил им такой радостный день, но молодожены со смехом только отмахнулись. Были рады, что друг не совсем от них закрылся, что еще может поделиться наболевшим именно с ними.       А Гарри смотрел на лицо на первой полосе Пророка и думал: может, он и не нужен уже? Миру не нужен больше Избранный, всё в нем нарочито-хорошо, благодаря Тому, добившемуся своей цели, к которой стремился пятьдесят лет своей жизни. Пятьдесят. Подумать страшно. И нужен ему Гарри? Такой, молодой совсем, а уже поломанный, по факту рождения на другой стороне баррикад. Рука тянулась к палочке, губы складывались в два слова, которые ни разу за год не произнес Том Реддл, а теперь хотел произнести он, Гарри Поттер. Но желание разбивалось каждый раз об осознание: не сможет он убить себя, пока в нем часть души.       Возможно, всего одно письмо, всего одна встреча, доказательство, что нужен…       Но ничего не было. Откуда бы, ведь Гарри и сам избегал. В памяти свежо было «возвращайся, когда станешь человеком». Но как понять, стал ли он? Что значит вообще — быть человеком?       Он искал ответ на этот вопрос. Уехал из Англии, оставив дела по бизнесу за процент прибыли на Малфоя, с которым неожиданно завел знакомство приятеля, тем более, что Нарцисса тоже была его посетителем во время заточения, хотя и редким.       Беседовал с известными философами, мыслителями, бизнесменами, успешными людьми и революционерами, завел много знакомств и откопал маршрут путешествий Тома Реддла, когда он был того же возраста. Любопытство повело его тем же местам, он повидал чудеса света, Египет, Россию, объехал всю Европу и Новый Свет, в одной из маленьких стран участвовал в местном турнире по квиддичу под фальшивым именем, играючи урвав первое место и признание лучшего ловца. Увидел столько разной магии, светлой и совершенно черной, сколько чудес и горя она могла сотворить, ни разу не встретился с предрассудками о его сути и имени, нашел столько разных ответов, в целом — наслаждался жизнью и, наконец, смог найти то, чего так давно желал. Ответ на свой главный вопрос.       Нашел он его на пороге какой-то из старых церквей Святой Марии в Риме, близ Ватикана. На ломаном итальянском он исповедовался здешнему Папе, сквозь слезы смотря на его лик, озаренный солнцем через витражи на стеклах. Говорил, как ненавидел всем сердцем людей, что приняли его в свой дом, не дали умереть, хотя тоже ненавидели его; как он постоянно пытался задеть своего учителя, который был слишком горд, чтобы сказать, что всегда защищал; говорил, что своими руками сжег человека в свои одиннадцать; что в двенадцать убил злую «собаку», а потом и ее хозяина, натравившего ее на него; как в тринадцать горевал, что является крестником преступника, взорвавшего двенадцать человек и предавшего его родителей, как горевал еще больше, когда узнал потом, что крестного обрекли на тринадцать лет в страшной тюрьме по вине одной крысы; говорил, как в четырнадцать попал на тяжелое испытание силы наряду со взрослыми участниками, встретился с убийцей своих родителей, и подле его руки был тот предатель, что на его глазах убил его друга, а потом все подозревали самого Гарри; как в последующие годы он постоянно учился и становился сильнее, чтобы противостоять этому страшному преступнику, хотя мало кто верил, что он жив, называя мелким лжецом, а потом, проведя с ним в одном доме три месяца, разглядел в нем обычного человека и полюбил всей своей изломанной душой. А сейчас не знает, нужны ли они друг другу, два черных человека, совершенные безумцы. Правым ли делом будет хотя и не простить, но отпустить им их прошлое? Даром что крестражи создавал Волдеморт, по итогу душа разорвана у Гарри Поттера.       Священник смотрел на него с приклеившейся понимающей улыбкой, а в глазах такой же священный шок, разве что у виска не покрутил. Представив такое действо, Гарри рассмеялся. Смотря на непонимание других прихожан, совсем громко расхохотался, поднялся на ноги и на весь зал сказал отчетливо: «кстати, бога не существует, им переодеваются ваши отцы», — и, пританцовывая, ушел как пьяный, чтобы вечером увидеть, как сегодняшний священник в гражданской одежде заходит в дешевый отель с девушкой понятной профессии. Смешно стало вдвойне, и в смехе этом вместе с грешным священником он различил свой смысл жить дальше.       Какая разница, что правильно, а что нет, какая разница до чужих ожиданий, какая разница вообще до чужого мнения, стереотипов, прошлого? Даже если он неправильный Гарри Поттер, он слишком молод, чтобы оглядываться на такие, право, мелочи.       В первом попавшемся ларьке купил пачку сигарет, пришел на порог той церкви и бессовестно закурил в прохладный ночной воздух, не мучаясь ни капли от чужих осуждающих взглядов. Сначала кашлял до выступивших слез, но продолжал стоять и затягиваться. И последнее осознание пришло к нему. Вот так просто быть человеком — просто жить, как он жил последние полтора года в путешествиях. Вариться в своих чувствах, а не чужих ожиданиях, не убегать от преступников и не убивать их, а наслаждаться жизнью, мыслить о высоком и низменном, узнавать новое, удивлять и удивляться, бояться, радоваться и злиться, сочувствовать таким же разбитым, быть любимым и самому любить, любить, любить.       Выкинул едва начатую пачку сигарет, зарекся курить на всю следующую жизнь и на следующий же день вернулся в Англию. Там, аккурат после Рождества, тридцать первого декабря в Малфой-мэноре проводился бал, на который в прошлом году он неприлично проигнорировал приглашение. Официальный повод — Рождество, но Гарри знал, что это за день.       Лучшая мантия из шелка акромантула, с которой Кричер чуть ли не пылинки сдувал, накинута лишь на плечи, брюки на высокой талии, небрежно заправленная в них белоснежная рубашка с затянутыми до локтей рукавами, на воротнике запонки из белого золота с изумрудами. Очки он недавно заменил на линзы во время своих блужданий по маггловскому миру, никакого галстука или бабочки, и рубашка расстегнута на две пуговицы. Малость неформально, но плевать он хотел на аристократические заморочки. Если бы это не было совсем уж неприлично, он пришел бы в джинсах, в этом был весь нынешний Лорд Блэк.       Да, таков был нынешний Лорд Блэк: зашел на аристократический бал, разводя руками на нормы приличия, расцеловал Нарциссу Блэк как родную тетушку — впрочем, та действительно стала ему как родная тетушка, и на такое лишь рассмеялась; пожал руку Люциусу, похлопал по плечу Драко, поблагодарив за то, что тот вел его дела, пока он искал ответы; перекинулся со знакомыми парой слов приветствия и, может, завел бы парочку новых знакомств, но на остальных даже не взглянул, потому что в зал вошел он.       Олицетворение слова эстетика, весь нарочито правильный, галстук, блестящие туфли, идеальная прическа, в совершенстве отглаженные рубашка, брюки и лицо. Отглаженное лицо — это, пожалуй, лучшая метафора, которую мог выкинуть в моменте отключившийся мозг Гарри, потому что иначе не назовешь. Кажется, даже угол губ улыбки у него для каждого выверен и рассчитан по близости к не очень-то серому кардиналу. Вот он, истинный правитель магической Британии, Том Марволо Реддл, что мог уничтожить здесь всё и танцевать на руинах и костях, а вместо этого во имя своего давнего врага ведет мир к светлому будущему, и в его благих намерениях уверились все. Теперь — и сам виновник намерений.       Потому что стоило взглядам столкнуться, вся идеальность полетела к инферналу в его мертвый зад. Идеальный угол улыбки дрогнул, и губы в расплылись в неверящей радости, прическа растрепалась под рукой, что зачесала волосы назад в нервном жесте, а еще он зачем-то поправил галстук, немного спустив ниже, словно ему стало труднее дышать.       Тяжело поверить, что человек может так поменяться в моменте, но Гарри верил. Потому что внутри него всё переворачивалось точно так же. Потому что с такой счастливой улыбкой невозможно лгать. Не мог Волдеморт притвориться человеком, а значит, сейчас перед ним Том Марволо Реддл. Человек, и человек совершенно влюбленный, и с таким видом и слов не надо. Бухнулось сердце куда-то в живот и там билось счастливо осознанием: «Я нужен». «Я, такой, весь неправильный и изломанный, твой бывший враг, нужен тебе». «Нужен тебе так же, как и ты, чертов убийца и психопат, нужен мне».       Бокал шампанского вручен недоуменному Люциусу, и в следующую секунду Том нетерпеливо шагал навстречу к Гарри, что едва не срывался на бег.       — Вернулся, — выдохнул Том, едва почувствовал парня в своих объятиях, и только сейчас понял, что не дышал. До конца не верил, правду ли он видит.       — Хотел понять, нужны ли мы друг другу, — шептал Гарри в чужие губы. Видел перед собой лишь ясные серые глаза, и глубоко плевать ему было на свет софитов, щелчки непонятно откуда взявшихся камер и чужие перешептывания. Он так долго искал своё место в мире и нашел, наконец. И не помешает никто теперь, потому что…       — Нужны, — уверенно говорит Том, обрывая последние сомнения, и целует, не оборачиваясь на чужие шокированные вздохи. И снова это не прикосновение губ, не поцелуй даже, а средоточение эмоций, боль разлуки и счастье встречи. Способ сказать: «я скучал» и…       — С днем рождения, Том.       — Я тоже люблю тебя, Гарри.       И они смеялись счастливо. Смеялись, как не смеялся здесь никто. Два черных человека, два безумца, два черствых сердца, что второй раз в жизни оставили за порогом Малфой-мэнора свои роли и прошлое, и теперь уже в том самом счастливом «навсегда».

Нас не отпустит, я с тобой навсегда. Окна откроем, выше взлетай, Дальше нас двое, мы шагнем через край Только с тобою, с тобой, так и знай.