Never forget

Кажется, время замирает. Перед глазами омеги все еще находится спина Чонгука, так стремительно от него отдаляющаяся, в голове на повторе чужое: «Ты просто стал инструментом для достижения цели». Даже для любимого человека он не был кем-то, он был просто вещью, способом уничтожить его семью. Почему всю жизнь никто не замечает в нём человека? Почему всю жизнь с ним обращались так, словно в нем нет души? Юнги не понимает. Он кричит, срывает свой голос, но боль это не утоляет, становится лишь хуже. Его скручивает изнутри, кости в мелкую крошку превращаются. Мин просто не может понять, почему Судьба его так сильно ненавидит, что такого он мог сотворить в своей прошлой жизни, что сейчас расплачивается. Юнги не сопротивляется, когда его соскребают с асфальта, не интересуется, куда его везут, потому что это не имеет смысла. Он знает. Уверен, что Юнчоль сейчас вне себя от ярости, возможно, разнес уже половину своего особняка, но голод не утолил, ждет свою главную жертву, чтобы пустить кровь. Однако Юнги не страшно, возможно, если его убьют, то ему наконец-то станет легче. Омега не успевает переступить порог дома, как его щеку обжигает резкой болью, ему даже кажется, что он чувствует металлический привкус во рту. – Мелкая ты дрянь, – мужчина придавливает его к стене, сжимает тонкую шею. – Я просил тебя вести хорошо, я предупреждал, что превращу твою жизнь в Ад. От тебя требовалось просто быть послушной подстилкой. Ты настолько бесполезная сука, что даже с этим не смог справиться. Юнги не сопротивляется, смотрит на мужчину и просто начинает смеется. Как же он устал от всего этого. – Я бесполезная сука? Но ведь это ты виноват в том, что случилось, – хрипит омега, видя, как морщины на чужом лице глубже становятся. – Это ты виноват в том, что случилось с семьей. А знаешь почему? – Его резко отпускают. Уставшее от пережитого стресса тело просто по стенке вниз оседает. – Чонгук сказал, что не может любить того, в ком течет кровь убийцы его родителей. Мой отец слишком трусливый, чтобы совершить что-то подобное, а ты пойдешь на все, лишь бы у тебя было больше власти и денег. Ты убил их, ты виноват в том, что случилось. Он видит, как на него вновь замахиваются, но даже не дергается. – Давай же, ударь, как и всегда, покажи свою беспомощность, докажи, что я прав. Ведь все, что ты умеешь – обвинять других и не принимать тот факт, что причина всех неудач это ты сам. – Уведите его! – рычит альфа, сжимая руки в кулак. – Юнги, сынок… – Усон подходит к омеге, протягивает руки, желая помочь. – Не прикасайся ко мне, – Мин поднимается на ноги сам, чувствует, как его мутит, но просит организм продержаться еще пару минут. Он бросает взгляд на всех собравшихся вокруг, смотрит на своего отца, дядю, кузена. – Какие же вы все тут бесхребетные, всегда такими были. Мне мерзко, что мы связаны кровью. Оказавшись в своей комнате, Юнги быстро добирается до ванной и его выворачивает. Он не знает, сколько времени он проводит там, но стоит его голове коснуться подушки, как его отключает. Только со сном боль никуда не уходит. Кажется, она лишь увеличивается в своих размерах, заполняет полости внутри омеги, пронизывает каждую клеточку его тела. Юнги задыхается, потому что не может принять. Почему Чонгук поступил с ним так? Неужели все его жесты, прикосновения, слова были профессиональной актерской игрой? Неужели та любовь, которую омега чувствовал, а он уверен, что ему не показалось, тоже была фальшью? Неужели всё, что было между ними, являлось частью большого представления? Омега ведь, после всего что пережил, остатки веры в счастье не растерял. Так почему все сложилось именно так? Почему Судьба вновь ему показывает, что он не достоит этого? Почему заставляет его задыхаться от слез и, разрывающей грудную клетку, боли. Юнги не покидает своей комнаты около пяти дней, лишь по ночам выходит, чтобы выпить воды. Практически все время он спит, ибо только во сне он счастлив. Там они с Чонгуком вместе, нет боли, обиды и предательств, только любовь, но стоит ему открыть глаза, как осознание бьет его по голове, заставляет вспоминать реальность, где он «просто инструмент для достижения цели». Чтобы хотя бы немного приходить в себя, он часами сидит в ванной, оттирает со своей кожи следы, которые альфа оставил, только они никуда не проходят, а метка огнём горит. Омега сейчас даже на человека не похож: кожа стала серой, огонь, что горел в глазах, потух, похудел, на шее следы пальцев виднеются. Он просто использованная кукла, выброшенная за ненадобностью. Ему даже кажется, что если умрет, то никто и не заметит. Возможно только Сокджин, который заходит к нему, но никогда не получает ответа. Юнги смотрит в стену и думает о том, чем сейчас Чонгук занимается, празднует ли свой триумф, радуется ли тому, что его месть работает и… воспоминает ли о нём? Омега не поверит, но Чон не забывал ни на миг. Кажется, он сам остался там, перед непонимающим и преданным омегой, бережно держащим сердце альфы в своих руках, в то время как руки самого Чонгука были в крови. Почему-то достижение цели ему удовольствия не принесло, наоборот, стало хуже. Чонгук не помнит, как оказывается в особняке. Он не может выкинуть из головы взгляд полный боли, такого наивного непонимания и отчаяния. Его будто бы распирает от чувств изнутри, потому что Зверь его беснуется, не понимает, как альфа посмел бросить своего омегу, оставил его совсем одного, такого беззащитного и нуждающегося в нем, почему Зверь прямо сейчас не может своей Луны коснуться, не может подарить той необходимый покой. Мужчина повторяет про себя, что сделал все правильно, но в этой войне ему не выиграть, потому что и сердце, и разум против него, потому что все его нутро кричит о том, что обходимо вернуться назад, прижать к себе и умолять о прощении. Дома его встречает дедушка. Наверное, таким счастливым Чонгук его видел лет двадцать назад, когда вся его семья была цела, не было потерь, не было ненависти и мести. Омега его обнимает, хвалит, рассказывает о том, как сильно Юнчоль пал в глазах общественности. Пусть это лишь начало их мести, но Серам невероятно рад и ему даже грустно, что он не может увидеть красное от злости лицо Мина. – Чонгук, ты моя гордость, – старший кивает прислуге, которая наполняет их бокалы красным вином, не может скрыть своей радости. – Но это лишь первый шаг. Мы должны уничтожить его, заставить биться в агонии из-за чувства беспомощности. – Почему ты выбрал именно такой способ? Почему не решил просто уничтожить его бизнес? – Чонгук хмурится и понимает, что никогда таким вопросом не задавался. Он просто следовал указке старшего, не задавал вопросов. Чонгук хотел отомстить тому, кто забрал у него родителей, только не учел того, что и сам в этой войне понесет потери. – Юнчоль всегда относился к омегам, как ко второму сорту. Даже в день, когда родился его младший внук, он не был счастлив, лишь презренно смотрел на этого ребенка, будто бы тот выбирал, кем родится, – мужчина делает несколько глотков вина. – Юнчоль ненавидел этого младенца с его самого рождения. Думаю, мальчику пришлось тяжело в такой семье. До меня доходили слухи, что он его избивал так сильно, что ребенок не мог неделями появляться в школе. Он не виноват в том, что в нем течет кровь убийцы, но дети ведь должны платить за ошибки своих родителей или прородителей. Юнчоль помешан на имидже, на том, что о нем говорят, поэтому такой позор его подкосит, потому что люди потеряют доверие. Чонгук молчит, потому что впервые видит своего дедушку в таком свете. Он всегда боготворил его, выполнял его просьбы, был его поддержкой, но неужели потеря любимого так сильно убивает в человеке «человека». Серам знал о том, что ждет Юнги, знал о том, как к нему там относятся, но все равно не остановился. Однако альфа понимает, что он все равно не самое большое зло, потому что сделал это Чонгук. Он втерся в доверие, одурманил, а после просто выкинул. Альфа ведь видел шрамы, но вопросов не задавал, видел и то, как омега на свадьбе после разговора с Юнчолем поник, но решил не замечать, потому что так удобнее. Альфа уходит молча, ссылается на то, что устал, а сам понимает, что просто не может выносить компанию дедушки, слушать его слова о мести, о его превосходстве над Минами. Чонгук не может не прокручивать у себя в голове раз за разом образ разбитого омеги. Просто он не до конца понимал глубину своих чувств, думал, что просто вошел в роль, что это игра и стоит омеге перестать появляться в поле его зрения, как полегчает. Чонгук пытался забыться в алкоголе, но не помогало, потому что Юнги, наоборот, появлялся, смотрел на него так, что из кожи вон лезть хотелось, шептал ему одну единственную фразу: «за что?». А ведь и сам не понимал, зачем он это сделал. Да, он хотел мести, хотел увидеть, как тот, кто сиротой его оставил, тонет, барахтается в дерьме, что навалилось на него за раз… Но не думал, что сделает больно тому, в ком его Зверь покой нашел, кого своим признал, поклялся оберегать, любить и защищать ценой собственной жизни. В ком сам Чонгук дом нашел. Альфа думал, что легче станет, что пройдет, но с каждым днем становилось лишь хуже, и Чонгук понять не мог, чья боль в нем сидит: собственная или омеги. Он стал хуже есть и спать, казалось, что омега забрал с собой саму жизнь. Зверь внутри сходил с ума, не мог принять факт ухода, не мог принять чужое поведение, не позволял Чонгуку даже думать о других. Да тот и сам не мог. Забыть и заменить Юнги невозможно. Мужчина устало потирает виски, совершенно не способный сосредоточиться на работе из-за съедающих его мыслей. Работа не идет, он никак не может сфокусировать свой взгляд на бумагах перед собой. – Чонгук, я… – Хосок не успевает закончить предложение. – Я же, блять, просил не беспокоить меня, – рычит мужчина, поднимая голову. – Эта новость тебя может обрадовать, – он садится на стул рядом. – Слышал, что Сокджин планирует увезти своего младшего брата к себе. Возможно, это твой последний шанс.

***

Пейзаж за окном не меняется, такой же серый, однотонный, тоскливый. Капли дождя ударяются о стекло, разбиваются, иногда сливаются в небольшие "ручейки". Юнги проводит пальцем по окну, а после прикрывает глаза. Он думает о том, что с каждой минут все дальше уезжает от места, которые было его… местом жительства. Назвать этот цирк домом у него язык не поворачивается. Юнчоль решил, что не потерпит в своем доме «использованного омегу», поэтому решил запреть Юнги в лечебнице подальше от людских глаз и прессы, однако за него впервые в жизни вступился его кузен. Он обещал деду, что заберет Юнги с собой и тот никогда больше его не увидит. Тот согласился, а омегу это не волновало. Лечебница или жить в четырех стенах в совершенно незнакомом месте? Какая разница, если это его боль не уменьшит. Потому что все ещё больно настолько, что выворачивает изнутри, его позвоночник ломается с треском каждую секунду его существования. Омега ведь был готов выстоять против унижения со стороны семьи, потому что они всю жизнь считали своей прямой обязанностью напоминать Юнги о его никчемности, слабости, предназначении стать "собственностью" альфы, он был готов терпеть физические наказания за свое "неправильное" поведение, за свои амбиции и стремления, за то, что не боялся высказывать свое мнение. Но он абсолютно оказался не готов к тому, что человек, которому он отдал свои сердце и душу просто предаст его. Юнги ярко помнит это ощущение непонимания и абсолютной беспомощности, когда его просто выкинули на улицу, помнит холодный взгляд, чужой голос, который самым острым скальпелем проходился по его коже. Помнит, как плакал и умолял все объяснить. Помнит чужое, такое убийственное: " Детка, мне жаль, что так вышло, но ты правда думал, что я могу любить того, в ком течет кровь убийцы моих родителей? … ты просто стал лишь инструментом для достижения цели. ", а после широкую спину, за которой он раньше ощущал защиту и ему казалось, что никто не сможет ему сделать больно. Его разрывает от боли, его вновь тошнит, ему хочется кричать, чтобы хотя бы немного боль свою отпустить. Кто-то может сказать о том, что поступки чужого человека таких страданий не стоят, что все пройдёт, время лечит, но что делать, если от тебя ничего не осталось? Что делать, если ты по своей детской невинности и глупости отдал себя другому человеку? Юнги не знает. Честно, он правда не понимает, чем заслужил. Что он такое сделал, что просто стал разменной монетой в войне между двумя семьями? Почему человек, который касался его так нежно, так аккуратно, который возносил его до небес, сам же его и столкнул, сам ему крылья вырвал, а сердце прямо на глазах раздавил и кинул к и так умирающему юноше. — Сокджин, оставнови машину, мне плохо, — Юнги чувствует, как желчь лезет изнутри. Ему плохо, слезы не помогают. Альфа молча паркуется, помогает Юнги выйти. Смотрит на то, как того выворачивает и ощущает вину. Он не защитил, никогда не мог это сделать. Он, да и все в их семье слабые и безвольные, кроме Юнги. Никто, кроме него, не обладал таким характером, все боялись деда, а Юнги всегда говорил, что думал, хотя знал, что будет наказание. — Мне надо подышать, — младший утирает губы, однако кислый вкус во рту остаётся. Юнги делает несколько глубоких вдохов, подходит к обрыву и смотрит вдаль, на море. Море казалось спокойным, хотя волны разбивались о камни, что выступали над гладью. Юнги прикрыл глаза и сделал глубокий вдох. Свежий, чуть солоноватый запах проник в лёгкие, оказалось, что на секунду все его заботы пропали. Мин слышит звук подъежающей машины, никогда в жизни не ошибется в том, чей брабус прямо сейчас останавливается. Ему не хочется поворачивать голову, но чужой голос без ножа режет, к горлу новый приступ тошноты поступает, но Юнги кажется, что в этот раз вместе желчи его окровавленное сердце на асфальте окажется. Возможно, это и к лучшему, потому что хотя бы болеть не будет. Юнги смотрит на двух мужчин перед собой и просто не в силах сдержать свой смех. Он не замечает, как напрягаются альфы перед ним, не замечает и того, как по бледным щекам стекают слезы, хотя ему казалось, что он выплакал уже все, что мог, не замечает, как переходит на плачь. Ему противно и больно, ему мерзко настолько, что хочется содрать с себя кожу. Вся его жизнь была борьбой за свою свободу, свои права, за возможность просто жить. Юнги не помнит и дня, когда ему не приходилось выживать в реалиях своей семьи. Почему-то ему показалось, что Судьба решила сжалиться над ним, когда он познакомился с Чонгуком. На мгновение омеге показалось, что он счастлив, однако одно утро и он вновь у начальной точки. Он устал. – Юнги, анг… – осторожно говорит Чон, но договорить не успевает. – Заткнись! Заткнитесь оба! – кричит омега, закрывая уши. Вокруг лишь ложь и предательства, вечная боль, к которой он, как оказалось, не смог приспособиться. Оказалось, к ней приспособиться нельзя. Всегда может быть невыносимее. Его просто выкинуло на берег, словно рыбку, которая по своей глупости, угодила в прилив, и вот бьется в конвульсиях, желая попасть обратно в воду, но не выходит. Он задыхается. – Как же я вас ненавижу, – Юнги смотрит на старшего брата, улыбается. – Сокджин, ненавижу тебя… За то, какой ты трус, за то, насколько ты жалкий и ничтожный, как пресмыкаешься перед дедом, как и все остальные члены семьи. Вы же даже дышать без его указки не можете. Так смиренно головы приклоняете, – Мин усмехается. – Я призираю вас всех, но тебя больше всех. Ты ведь был таким всегда, с самого детства. Говорят, что это омеги рождены, чтобы прислуживать альфам, но ведь именно вы все на коленях ползаете, лишь бы не вызвать его гнев. Вы такие убогие, – юноша прикрывает лицо ладонями. – Ты, наверное, забыл, но я помню, как ты разбил дорогущую вазу. Помню, как свалил это на меня, потому что знал, что никто не поверит «жалкому и тупому омеге». Он избил меня розгой так, что на спине остались шрамы. Я тогда не мог неделю подняться с кровати и никто, никто из вас блядски сильных альф не заступился за ребенка. Никто и слово не сказал старику о жестокости его поступка. Кроме моей мамы, которая за это и поплатилась. Это он убил её, он подстроил аварию и оставил меня сиротой. Он забрал у меня самого родного человека. Единственного, который любил меня по-настоящему! Ты ведь согласился меня забрать лишь потому, что испытываешь вину за свое бездействие, верно? За то, что знал правду. Юнги не может успокоится, потому что ему больно. Он хочет, чтобы стоящие перед ним испытали хотя бы толику того, что пережил он. Чтобы хотя бы часть всей тоё концентрации боли передалась им. – Хочешь, я расскажу тебе кое-что еще? – он поднимает глаза к небу. – Моя мама была беременна, омегой. Дед заставлял сделать аборт, но она отказала. Поэтому он просто убил её. Словно она не человек, а просто… расходный товар. Но не переживай, Сокджини, твой ребенок-омега в надёжных руках. Уверен, что моя мама присматривает и за ним тоже. Потому что твой муж оказался жалким слабаком, не сумевшим и слова сказать этому старику. Так трясся за свою тушку, что просто убил ребенка. Даже тебе не сказал, да? Он видит, как меняются эмоции на лице Сокджина, и не может не засмеяться. Наверное, ему больно. Так и должно быть. – Юнги… – Чонгук не думал, что понятие страх ему известно, однако… глядя на омегу прямо сейчас… Ему безумно страшно. Он чувствует метания своего Зверя, слышит его тихий скулеж, его попытки к своей Луне приблизиться, его желание защитить, забрать боль и подарить столь необходимый покой. Ему тошно от себя, ведь именно он причина этого состояния младшего. Юнги перед ним не просто бледный, даже прозрачный, Чонгук уверен, что видит трещины на чужой коже. Знает, что это его вина. – Не смей произносить мое имя, Чонгук, – Мин смотрит прямо в глаза. – Ты думаешь, что чем-то лучше? Ошибаешься, потому что ты еще хуже. Сокджин ведь с детства был жалким и трусливым, ты показался мне другим. Я думал, что ты независимый, что тобой нельзя управлять, ты ведь Чон Чонгук. Тот, чье имя просто так произносить боятся. А оказалось, что ты просто убогая подстилка для своего деда, его пешка и марионетка, у которой нет своих мозгов. Узнал бы кто, так не поверили бы мне, назвали бы умалишенным, – омега делает глубокий вздох, потому что боль давить, раздирает его легкие. Он опять задыхается. – Ну что, Чонгук? Как тебе месть на вкус? Стоило того? Упиваешься тем, что потешил эго своего деда? Что сделал больно не каким-то альфам, а омеге? Тому, кто о своих слабостях рассказал, кто доверился тебе и подарил свое сердце? Чувствуешь себя победителем? Юнги поворачивает голову в бок и делает несколько уверенных шагов назад, оказываясь на самом краю пропасти, слышит шум волн, которые шепотом к себе зовут и улыбается. – Ты просто убил меня. Ты даже хуже, чем мой дед. Я настолько тебя ненавижу, что хочу, чтобы ты выл от боли, чтобы почувствовал хотя бы каплю того, что я испытываю сейчас. Чтобы понял, какого это, когда у тебя сердце живьём вырывают, на твоих же глазах растаптывают его, а ты чувствуешь это каждой клеточкой своего тела. Задыхаешься из-за собственной крови и даже вдохнуть не можешь. Хочу, чтобы ты жил в сожалениях каждый день, и они просто тебя съедали, чтобы ты не мог спать, не думая о том, как же ты мерзко поступил. Я ненавижу тебя, Чон Чонгук, всей своей душой, тем, что осталось. От любви до ненависти один шаг. Ты его сделал. Я ненавижу тебя, Чон Чонгук. Юнги улыбается, в последний раз смотрит в некогда любимые глаза, а после падает вниз. Он чувствует, как потоки ветра его обнимают, понимает, что ему совсем не страшно. Омега вспоминает фразу Сириуса о том, что умирать быстрее, чем засыпать. Неужели, ему наконец-то не будет больно? – Прости, мам, я не смог, – единственное, что он произносит перед тем, как исчезнуть в синеве. Вода встречает его мягко, он даже боли не чувствует. Море лишь глубже его в себя затягивает, забирает всю боль, что ему пришлось пережить. Наконец-то ему хорошо.