Как красиво дьявол спит

      Когда Ёшинобу размеренным голосом сообщает Утахиме о совместной миссии с Годжо, та громко давится чаем и округляет в миг ошалевшие глаза. Впрочем, «сообщает» тут мало подходит. Ёшинобу скорее ставит перед фактом: она идёт на миссию с Годжо и, судя по хмурым бровям директора, выбора у неё нет.       — Почему я? — тихо спрашивает она, собирая остатки самообладания со дна своего терпения.       — Я удивлён не менее твоего, — Утахиме слышит в голосе Ёшинобу долю сожаления и надеется сыграть на нём нужную ноту. — Но дело серьёзное.       — Настолько серьёзное, что одного Годжо Сатору будет мало?       Утахиме скорее поверит в Одзи-сана, чем в то, что на свете есть миссии, которые Годжо не по зубам. Утахиме хоть и покрывается пятнами от клокочущего раздражения, но она прекрасно знает: только наивный дурак усомнится в мощи Годжо. Его достаточно, чтобы оставить от мира одну лишь пыль, рассеивающуюся по космосу. А уж о заданиях и речи быть не может.       — Ты уже имела с этим дело, — Ёшинобу выдирает Утахиме из собственных мыслей и протягивает папку. Та незамедлительно берёт её в руки. — Здесь выжимка фактов. Ознакомься. Ты точно уже имела дело с подобным.       Утахиме открывает первую страницу, внимательно вчитываясь. Обдумывает каждую фразу, точно ищет повод на словах объяснить как решить проблему, тем самым по-английски соскочив с миссии. А потом она цепляется за последний факт и темнеет на глазах.       — Что значит: нет проклятой энергии?       — То и значит, — выдыхает Ёшинобу. — У этого Проклятого духа не ощущается проклятая энергия. Помнишь, ты с Мэй Мэй ходила на миссию с проклятым домом? Что ты тогда почувствовала?       — В нём было мало проклятой энергии, — Утахиме нахмурилась. — Но достаточно, чтобы понять, что в доме есть Проклятый дух. Но если в доме нет проклятой энергии, значит в нём нет и Проклятого духа…       — Это так, но… — Ёшинобу качает головой. — В этом доме пропадают люди. Простые зеваки, полиция, репортёры. Никто не вернулся.       — Как такое возможно? — Утахиме нахмуривает брови и ещё раз перечитывает выжимку.       — Вот ты и Годжо это выясните. Если мы имеем дело с новым особым уровнем проклятий, то Годжо может понадобиться твоя техника Запретной Зоны. Неизвестно, насколько он может быть силён.       — Гакуганджи-сан, — вежливо тянет та, складывая ладони на папке. — Вы правда верите, что есть что-то или кто-то сильнее этого… Этого… — морщится, как от кислого лимона во рту. — Этого Годжо.       Ёшинобу тяжело вздыхает и качает головой, пропуская мимо ушей её явное раздражение и острое нежелание идти куда-либо с Годжо. Чёрт, да она из рая в ад спустится, если увидит того в раю.       — Я хочу верить, что вы управитесь менее, чем за полчаса. Я был против твоей отправки, но совет Старейшин решил, что твоё присутствие необходимо.       Утахиме на долю секунды думает, что любой бы шаман, восхищающийся Годжо, был бы рад работать с ним, но только не Утахиме. Ей невыносимо думать о том, что ближайшие минуты, а, может быть, даже часы ей придётся провести в компании клоуна, от которого отдохнуть можно разве что на том свете. Утахиме скорее повесится в проклятом доме. Предпочтёт стать очередной жертвой — только бы не слушать очередные сальные шутки.       Работать с Годжо — это честь для многих шаманов, но Утахиме не входит в число тех, кто трепещет от одной лишь возможности быть подле него. Она бы предпочла зайти в клетку ко льву или нырнуть в море ядовитых змей.       Впрочем, это уже не важно. Миссия утверждена, а значит выбора у неё уже точно нет. Это в случае с Мэй Мэй Старейшины сто раз подумают, стоит ли её отправлять. И не потому, что она слаба, а потому, что ценник у неё запредельный. С Утахиме куда проще. Надо? Значит, надо. Не хочешь? Потеряешь статус, лишишься лицензии учителя и станешь ассистентом, как Иджичи. Такова реальность обыкновенного шамана, не отличающегося особыми успехами.       Тем временем в Киото уже бушуют грозы, рокочет гром, сверкают молнии сквозь свинцовые облака. Грозно ревёт ветер, обдирая холодом кожу. Значит, Годжо Сатору уже в городе. Погода вечно портится, когда он здесь. Кажется, природа тоже его ненавидит. За испорченный баланс, в котором прорех больше, чем в потрёпанной одежде.       На свет родился хаос, кипящий сначала в казалось бы беззащитном младенце, а теперь уже в величавом мужчине. Утахиме никогда не сквернословит. Откровенно презирает это дело, но в той же степени она уверена: когда Годжо родился, все в мире дружно сказали «пиздец» и обречённо вздохнули.       Утахиме тоже обречённо вздыхает и заходит в свою комнату, полностью выжатая и придавленная грузными мыслями. У неё есть ровно сутки до того, как отправиться на миссию. Ёшинобу сказал, что будет надеяться на её скорейшее возвращение, но всё же настоятельно рекомендовал подготовиться.       Утахиме трёт глаза и сдавливает челюсти. Это будет самая долгая миссия в её жизни.       

***

      Вселенная ненавидит Годжо Сатору, но, кажется, к Утахиме она весьма благосклонна. В судный день она шлёт лишь прохладу да сырость. Нет ливневых дождей, поэтому не нужно тащить с собой зонт, ломающийся на ревущем ветру. Прохлада облепляет её щёки лёгкой мёрзлостью, но это не сравнится со студёным холодом, что пробирает до волокон костей.       — Ты в поход собралась? — У Годжо игривое настроение — кто бы сомневался, — игривый взгляд, игривая ухмылка. Он с ног до головы осматривает Утахиме, а той хочется раствориться в тени, чтобы не чувствовать на себе липкий взгляд.       Она вскидывает подбородок, поправляет лямку рюкзака на своём плече и цедит сквозь зубы:       — В отличие от монстра, вроде тебя, я готова к любым ситуациям. Неизвестно, сколько мне придётся торчать тут с тобой, — Утахиме едко выделяет нужное слово, бросая его в лицо, точно мокрую тряпку. И вперивает взгляд в надежде подцепить нужный нерв.       — Монстра вроде меня? — хмыкает Годжо, явно польщённый. — Что ж, миру повезло, что я на вашей стороне.       Утахиме зло хмурится и цокает языком. Правда впивается в душу острыми когтями. Миру действительно повезло, что Годжо Сатору на стороне людей. Хотя люди бывают куда страшнее проклятий, но эту мысль Утахиме не развивает. Запихивает её куда подальше и идёт в сторону дома.       — Похож на резиденцию. Этажей пять, не меньше.       — Может, взлетишь в небо и осмотришь всё с высоты? — хмыкает она.       — Не нужно, — тянет губы в довольной улыбке. — Я и так всё вижу.       — Тогда справишься один. Я тут подожду.       Утахиме на секунду выдыхает. Успокаивает себя мыслью остаться снаружи и просто подождать, пока тот со всем разберётся. Эта мысль приятная; заставляет губы дрогнуть в лёгкой улыбке. Впрочем, на смену ей приходит другая — внезапная и едкая. Старейшины думают, что Годжо в этот раз не справится один, но Утахиме никогда не сомневалась и не сомневается в нём. Он выходит победителем из любого боя, даже если омоет кровью весь мир, утопив всё живое.       Утахиме в это не верит. Она это знает, как знает два плюс два. Четыре. Годжо плюс любая миссия равно победа. Она здесь не более, чем подстраховка. Годжо в ней не нуждается, как мудрец не нуждается в наставлениях от плебеев.       — Боишься? — улыбается во весь рот и светит ровными зубами. Аж тошно.       — Заткнись и пошли, — отрезает. Он её на слабо берёт, а та с лёгкостью ведётся. Впрочем, иначе быть не могло. Если дело касается её достоинства, то она наступит себе на горло, сожмёт челюсти до скрежета зубов и раздует ноздри, как злой бык. Но не покажет Годжо свой страх. Ни за что.       — Дай сюда рюкзак, — вдруг говорит он. Утахиме вздрагивает, но не сопротивляется. Попросту не успевает — Годжо не дожидается ответа, а просто перетягивает рюкзак к себе и закидывает на плечо.       — Зачем он тебе?       — Негоже мужчине смотреть, как женщина тащит тяжести.       — А ты мужчина? — в голосе сквозит явное раздражение, но Утахиме прячет его под слоем издёвки.       — Хочешь проверить? — в миг парирует и вскидывает бровь, пробирая лисьим прищуром.       Туше, чёрт возьми.       Она закатывает глаза, отмахиваясь рукой. Они могут препираться хоть целый день, не сдвинувшись с места, но Утахиме ужасно сильно хочет домой. Принять горячий душ, отмыться от грязи, выпить бутылочку саке и лечь в тёплую постель. После тяжёлых миссий всегда дают пару выходных, чтобы прийти в себя. Годжо они не нужны, но Утахиме уже планирует провести их на бейсбольном стадионе.       — Закрыто, — она дёргает ручку двери и поджимает губы.       Годжо подходит к ней, осматривает дверь и, на секунду нахмурившись, с размаху ударяет ногой прямо в замок. Дверь, жалобно хрустнув, слетает с петель с такой силой, что ветер ворохом поднимает волосы, запутывая их в клубок.       — Теперь открыто, — радостно сообщает он.       Утахиме брезгливо отряхивает хакама и поправляет спутавшиеся волосы, потуже завязывая ленту.       — Мог бы предупредить.       — Не тростинка, не сломаешься, — отнекивается и даже не смотрит в её сторону.       Годжо первым заходит в дом. Половицы жалобно скрипят. Грязь вперемешку с пылью противно хрустит под подошвой её сапог и его фирменных ботинок. Сколько они стоят? Семь зарплат Иджичи? Утахиме едва заметно трясёт головой, выгоняя липкие мысли. Думать сейчас о финансовом состоянии Годжо — это прямая дорога в яму.       Поэтому она лишь молча следует за ним, хмуро оглядывая дом. Широкая лестница с поломанными перилами припорошена толстым слоем листвы, измазанной в грязи. Вероятно, ливни задули в разбитые окна листву и грязь. Утахиме подмечает осколки стекла на полу и пошарпанные стены, исписанные кривыми граффити. Навесная люстра едва покачивается на ветру. Несмазанная цепь, на которой та висит, тихо поскрипывает в такт качанию.       Простой, заброшенный дом. Всё согласно классике. Здесь магнитное притяжение для любителей пощекотать нервы, которых потом ищет полиция вместе с репортёрами. Дело же серьёзное, надо дать огласку общественности. А потом, когда все разведут руки, заморозив дело, за ситуацию возьмутся уже шаманы.       Они сделают всё по-тихому, без лишнего шума. Хотя Утахиме прекрасно помнит, как она бежала по длинному коридору рушащегося дома. А затем выпала из окна, распластавшись под тяжёлой бетонной плитой. Впрочем, позже она без особого труда скинула её с себя, стоило Годжо кольнуть её шуткой. В моменты ярости ей казалось (и кажется до сих пор), что ей под силу придушить даже сильнейшего.       Но, в конечном итоге, эти пыльные воспоминания кипящей юности сейчас не имеют никакого веса. Лишь отвлекают от миссии.       — Ничего необычного, — тянет Утахиме, пожав плечами. — Чувствуешь проклятую энергию?       — Нет. А ты?       — Тоже нет. Может, это просто дом?       — Ты читала папку с фактами? — в голосе Годжо нет и доли насмешки. Вопрос прямой, резкий, отчего-то колючий. Он спрашивает с неё, как со своего студента.       — Конечно, читала!       — Тогда не задавай глупых вопросов.       Утахиме давится раздражением, как куском чёрствого хлеба. Проглатывает его вместе со спазмом. Годжо отчитывает её, как девчонку. Учит, как будто ей не тридцать один, а восемнадцать.       — Я осмотрю нижний этаж, а ты пока осмотри второй, — Годжо кладёт рюкзак на пол.       — Ты оставишь рюкзак здесь? — удивлённо спрашивает она. — Совсем идиот? — теперь её очередь отчитывать.       — Не бойся, ничего с твоей провизией не случится, — снова отмахивается и снова даже не смотрит в её сторону. Плохо ли это? Утахиме, признаться, не знает. — Ты же взяла фонарь? — резко переводит тему.       — Взяла, — сообщает без тени эмоций, затем подходит к рюкзаку, достаёт фонарь, проверяет его и гордо расправляет плечи. — Я готова.       — Славно.       Утахиме тяжело сглатывает, приближаясь к лестнице. Осторожно тянется, заглядывая наверх в надежде не увидеть ничего пугающего. Рука крепко сжимает фонарь, пока по телу бежит предательская дрожь.       — Эй, Утахиме.       — Чего тебе?       — Смотри не описайся от страха, а то сменное бельё ты вряд ли сюда взяла, — Годжо от души хохочет и, дёрнув бровями, уворачивается от камня, летящего прямо в его голову. — Ох, как страшно. Давай ещё, вдруг дух боится истеричек.       — Пошёл ты к чёрту, идиот! — рявкает Утахиме, точно горькую слюну сплёвывает. Шлёт его от души, аж дышать легче становится.       Хочет кинуть в него фонарь, а лучше пойти притащить бомбу и подорвать дом к чёртовой матери. И чтобы того придавило тяжёлыми обломками. Чтобы он по-настоящему, искренне попросил у неё помощи.       Утахиме хочет, чтобы этот идиот понял: она больше не трусливая маленькая девчонка. Она умеет наступать на горло своему страху вопреки всему.       — Ладно, принцесса. Кричи, если что, — Годжо машет ей рукой, растворяясь в тени коридора. Утахиме провожает его хмурым взглядом и, сильнее сжав фонарь, поднимается наверх.       Листва вперемешку с грязью липнет к подошве её сапог, делая каждый шаг тихим и мягким. Утахиме дотрагивается до холодных перил и отдёргивает руку, точно обжигаясь. В бледную кожу впиваются щепки дерева. Она осторожно вынимает их и дует на чуть покрасневшую кожу.       Поднимается медленно, шаг за шагом. Осторожно светит фонарём во все стороны, хмурит брови почти что до боли и вглядывается в каждую тень. У Утахиме нет чуйки и уж тем более нет способности видеть в могильной темноте, поэтому полагается она лишь на своё простое зрение и слух.       Стены по-прежнему исписаны граффити, только помимо несуразных надписей по плитам расползаются ещё и трещины. Они напоминают яркие витиеватые молнии, что сверкают в небе. В какой-то степени Утахиме находит это красивым.       Солнце постепенно ускользает за горизонт, позволяя сумеркам по праву занять своё место. Впрочем, солнце за густыми облаками не увидеть и тепло его лучей не почувствовать. Утахиме по надвигающейся темноте понимает, что время идёт к ночи.       Им следует переждать ночь в безопасном месте — в машине, например, а потом на рассвете снова вернуться в дом. Эта идея кажется ей вполне разумной и, развернувшись на пятках, Утахиме спешит на первый этаж, активно светя себе под ноги. Она пролетает ступени с удивительной изящностью, явно обрадованная мыслью уйти из дома. Только вот у дома другие планы. И они явно идут вразрез с её.       Утахиме замирает на месте, точно тяжёлая статуя. Притяжение земли ощущается сейчас по-особенному сильно; оно чуть ли не раздавливает. Горло пересыхает до такой степени, что сглотнуть становится больно. Утахиме не сразу замечает Годжо, появившегося возле неё, точно тень. Она настолько поражена, что даже не реагирует на его голос.       — Почему ты здесь? — спрашивает он. Без света фонаря его не разглядеть, но Утахиме отчётливо слышит недовольство в его голосе. Она не его студентка, и он явно не намерен церемониться с ней.       Утахиме светит фонарём на бетонные стены, вновь собирая остатки самообладания.       — Посмотри, — хриплым голосом тянет она, изо всех сил стараясь скрыть в нём страх. — Сними свою чёртову повязку и посмотри, Годжо.       — На что мне смотреть? — голос озадаченный, твёрдый. Ей удалось его удивить и теперь им обоим не до шуток.       — Дверь и окна, — она указывает пальцем на стену. — Всё пропало. Мы замурованы.       Утахиме резко светит фонарём на Годжо, поворачивается к нему и видит, как играют желваки на его челюсти. Беззаботность и игривость, уступив место хмурости, сходят с его лица, точно краска. Утахиме впору радоваться, что наконец-то сам Годжо Сатору стал относиться к миссии серьёзно, но она слишком поражена. Как будто это всё с ней впервые.       Хотя, признаться, Утахиме не знает, чего пугается больше: дома без проклятой энергии, вытворяющего невесть что, или же того факта, что она заперта с Годжо на одной территории. На неопределённое время. Здесь только он и она — и больше никого. Они отрешены от целого мира и существуют сейчас лишь вдвоём. И самое пугающее в этой ситуации — острая нехватка доверия.       Утахиме с ужасом понимает, что ей впервые придётся по-настоящему наступить на горло всем своим чувствам и довериться Годжо.       Такая ирония.