Как красиво дьявол спит

      Утахиме не на кого сейчас рассчитывать, кроме как на Годжо. Вот так оно бывает.       Ещё вчера она была окружена поддержкой любимых учеников, а сейчас ледяное одиночество въедается в её кожу, как голодный клещ. И единственный, кто не даёт заразе добраться до мозга, — это Годжо. Вчера до скрипа зубов раздражающий. Сегодня до скрипа зубов нужный. В этом-то и проблема. Слишком много диссонанса в голове.       Утахиме штормит.       У неё на душе волки воют, и сердце пропускает удары. Страх сменяется отчаянием, безнадёгой, злостью, — и так по бесконечному адовому кругу. Безумие щелкает пенистой пастью, пускает смердящие гнилью слюни, ликует, когда видит страх, насыщается им досыта. Проникает в тело, но до мозга не доходит, нет. Останавливается где-то в глотке, застревает там непроглатываемым криком, а потом иронично выходит со сладким стоном, когда Годжо скользит языком в её рот и вылизывает нёбо.       Мозг Утахиме в попытке сбежать от колючих мыслей, вспоминает о неловком, но нестерпимо пылком поцелуе. От него дрожали ноги и мокло нижнее бельё. И это было прекрасно, это было нужно.       Это было до взрыва мозга просто охуенно.       Утахиме сквернословит, когда пьяная вусмерть и когда до трясучки злая, но теперь к двум пунктам добавляется третий — состояние, где эмоций так много, что не разобрать и не понять, плачешь от стресса или от злости, или от наслаждения. Чувства переплетены в ней, как кровяные сосуды. Смешены в одну кашу, как рвота, выплёскивающаяся из её рта прямо в унитаз.       Утахиме полощет так, как будто она залила в себя не воду, а саке, смешав его с пивом. Её просто выворачивает наизнанку. Она содрогается всем телом, вцепившись дрожащими руками в холодный ободок. Она выглядит ещё хуже, чем час назад. К помятому виду присоединяется истощение и ощущение жгучего стыда, потому что Годжо сидит на корточках рядом и держит её спутанные волосы, пока Утахиме пародирует ниагарский водопад.       Горло горит огнём; воздух носом не вдохнуть, он забит под завязку. Утахиме громко и судорожно выдыхает, когда её, наконец, отпускает. Опускается обратно на пятки и вытирает ладонью мокрый рот. Прикрывает слезящиеся глаза и сжимает ладони в кулаки.       Надоело. Надоело до отчаяния, до ярости.       До опизденения надоело.       — Ненавижу, — судорожно выдыхает Утахиме, сплёвывая вязкую слюну в унитаз и нажимая на слив.       Годжо ничего не отвечает. Лишь отпускает её волосы, тянется к рядом лежащему рюкзаку и достаёт оттуда воду.       — Не могу, — качает головой. — Меня вырвет.       — Это не для питья, — без тени эмоций. — Прополощи рот.       Утахиме жарко выдыхает, берёт дрожащими руками бутылку и вливает воду в рот. Полощет и выплёвывает. Ещё раз и ещё, пока горький привкус полностью не вымывается. Она шмыгает носом и вытирает рот ладонью. Прикрывает глаза, в очередной раз прогоняя воспоминания.       Вот она сходит с ума от увиденных фотографий, вот Годжо подхватывает её, встряхивает и тянет за собой, подхватив под руки. Вот он с силой вытаскивает её из комнаты. Утахиме судорожно сообщает, что её сейчас стошнит. И вот Годжо бегло осматривается и через несколько секунд вваливается с ней в ванную комнату. Утахиме тут же падает на колени, больно ударяясь ими о кафельную плитку.       Жизнь циклична. Однажды Годжо держал её волосы, когда ту полоскало в унитаз от выпитого. Только тогда это было пари; а сейчас другая история. Печальная, мерзкая, просто омерзительная. С хрен пойми каким концом, но Утахиме надеется — молится — на счастливый конец, иначе на кой чёрт здесь вообще Годжо.       Со своим Красным и Синим, которые ни черта не работают, со своей Бесконечностью, лимит которой, оказывается, всё-таки ограничен. Со своими глазами, не скрытыми под повязкой. Годжо снимает её в редких, но в самых важных случаях: когда дело набирает крутые обороты и когда он идёт на свидание. Утахиме узнаёт это от Сёко. Та как-то сообщила, распив с Утахиме пиво, мол, такой вот у нас Годжо.       У нас врезается в её мозг, как машины в лобовую.       Слёзы Утахиме текут по её красному лицу. Теперь она выглядит не просто усталой и помятой. Она выглядит убитой вусмерть, и в этом есть гадкая ирония. Живая, но убитая. Такой вот юмор у жизни, чёрт её дери.       У Утахиме нет чувства юмора — так говорит Годжо. Просто потому, что она не понимает его шутки и не считает их смешными, когда Годжо укатывается сам с себя. Ему никто не нужен, ему смешно с собственных приколов, он в этом мире может сам с собой поговорить — и будет доволен до звёзд в глазах.       Так думала Утахиме и никогда не подозревала, что из десяти выпущенных пуль лишь одна попадёт в цель. Годжо всё-таки с собственных шуток смешно, но на этом, пожалуй, точка. Такая вот ирония.       Она трясёт головой, в очередной раз зарываясь в мысли. Только большая их часть касается Годжо, как будто в этом доме больше не о чем думать. Как будто её фотографии не висят в комнате, как в грёбаной галерее. Как будто ей не жутко до трясущихся коленей.       — Тут есть вода, — сообщает Годжо, покрутив вентиля. — Умойся.       Утахиме ничего не отвечает, лишь молча следует его указаниям. Последние события хорошо сбили с неё спесь и теперь у неё нет сил, чтобы пререкаться. Как мало надо, чтобы язвительная и вспыльчивая Утахиме превратилась в послушную и тихую.       Годжо закрепляет фонарь на ванной полке. Свет у фонаря дальний, яркий, белый. Его достаточно, чтобы осветить кусок помещения и разглядеть друг друга.       Ледяная вода больно кусает кожу, но отлично помогает прийти в себя. Утахиме прижимает мокрые ладони к горячим щекам. Ещё раз прополаскивает рот, морщится, когда сводит зубы. Громко высмаркивается, а затем прилизывает водой взлохмаченные волосы. Пальцы предательски дрожат, руки сводит судорога. Утахиме трясёт почти что как на электрическом стуле.       Она упирается руками в раковину и опускает грузную голову. Жарко выдыхает и вздрагивает, когда крепкие руки обвивают её талию.       — Всё будет хорошо, — горячий шепот в ухо.       Утахиме прикрывает глаза, надламывая брови. Губительная нежность Годжо пугает. Утахиме не верит в неё, хоть и нуждается в ней. Отрицает, но душа жадно поглощает касания, радуется, насыщается. Организм реагирует приветливо, и Утахиме ненавидит себя за это. За то, что ей чертовски сильно нравится. От отчаяния, от стресса, от всего этого ужаса, но в конце концов — нравится.       — Я тебя не оставлю, — шепчет он, касаясь губами её мокрой шеи.       Утахиме давит жалобный стон от того, как приятно это слышать. И как больно не верить.       — Ни на минуту? — срывается с её губ прежде, чем она отдаёт себе отчёт.       — Ни на секунду, — выдыхает он ей в ухо, а затем скользит языком в ушную раковину.       Утахиме покрывает мурашками, царапает ногтями раковину и раскрывает губы.       «Что ты делаешь, Утахиме?», — проносится в её голове, когда она подставляет шею под сыплющиеся поцелуи.       — Утахиме, — тихо зовёт он.       — М? — хрипло.       — Можно я тебя поцелую? — пальцы сильнее сжимают её талию, заставляя слабо ахнуть. — Прошу, — оттягивает ткань косодэ, скользит языком по плечу. — Прошу, я очень хочу тебя поцеловать. Очень, Утахиме.       — Только немного, — выдыхает она, облизнув губы. — Если немного, то… — Утахиме разлепляет глаза и поднимает затуманенный влагой взгляд на висящее перед ней зеркало. Видит себя, покрасневшую и мокрую, в отражении. — Можно…       Она не отдаёт себе отчёт, когда Годжо разворачивает её в одной мгновение и, подхватив под бёдра, сажает на раковину. Не отдаёт отчёт, когда дрожащими пальцами цепляется за его плечи, сжимает в ладонях ткань его куртки и ловит горячие, как кипяток, губы.       Годжо чертовски плевать, что ещё несколько мгновений назад Утахиме полоскало в унитаз. И от этого у неё тянет в желудке; бегут мурашки по коже и ещё больше слезятся глаза. Он видел её в самом отвратительном свете, видел её грязной и сгибающейся пополам, видел как всё выходило из неё, и всё равно… Всё равно хотел поцеловать.       Годжо прикусывает её губу, медленно оттягивает и, отпустив, шепчет:       — Открой рот, — большим пальцем проводит по её подбородку. — Открой, открой, открой.       Утахиме раскрывает губы и давится стоном, когда Годжо тут же глубоко скользит в него языком. Он не просто целует её. Он вылизывает её рот с пылающей страстью, в которой сквозит острое желание близости. Годжо скользит языком по кромке её зубов, по нёбу, толкается им глубже, как будто хочет достать до самой глотки.       «Немного» растворяется в дыхании, жар которого схож с палящим огнём. Растворяется в ревущем пожаре, облепляющим дрожащие тела. Утахиме теряет мысли, теряется в ощущениях, теряет саму себя, — и это тоже кажется настоящим безумием. Их шатает из сторону в сторону, как несчастную лодку на огромных волнах. Они вот-вот опрокинутся и потонут.       Утахиме зажмуривается сильнее, когда чувствует, с какой силой Годжо сжимает её косодэ на талии. Но выше руками не поднимается. Её грудь ноет, требует ладоней на себе. Затвердевшие соски покалывают, жаждут ласки, горячего языка.       Она жарко дышит, сжимая бёдра Годжо ногами, притягивая его к себе, и запрокидывает голову, когда он спускается к её ключицам. Вылизывает их языком и втягивает кожу. Ещё вчера её бы стошнило от одной мысли быть украшенной засосами Годжо, но сейчас у неё срывает крышу от того, как сильно она этого хочет.       Годжо осторожно обхватывает её груди ладонями, медленно сминает, сквозь косодэ и бюстгальтер трёт большими пальцами соски, поддевая их ногтями. Утахиме жалобно мычит, поджимает губы и зажмуривается. Выгибается, призывая взять больше, взять сильнее. В голове — голая пустота. Ни одной мысли о неправильности и фатальной ошибке. Только наслаждение.       — Годжо, — жарко шепчет она, когда он целует её в шею, языком нащупывая пульс. — Ах, Годжо!       Утахиме сильнее цепляется за его куртку, борясь с желанием стянуть её и провести ладонями по его литым, широким плечам. Годжо возвращается к её пухлым губам, с жадностью впиваясь в них и больно сминая. Утахиме ловит каждое касание, каждый мокрый поцелуй, отвечает, позволяя его языку скользнуть по её.       Он целует её до остервенения сильно, пылко, страстно. Оставляет лишь сплетённые языки, приоткрывая глаза. Утахиме делает так же, точно ведомая немым приказом. Их блестящие взгляды сталкиваются, и от одного мокрого, затуманенного похотью взора свистит фляга и промокает насквозь бельё.       Утахиме закатывает глаза, когда Годжо обхватывает губами её язык, сладко посасывая. Ей кажется, что весь мир сужается до размеров этой комнаты, а затем и вовсе перестаёт существовать, оставляя их двоих в полном одиночестве. Но лишь на мгновение, потому что в следующую секунду всё заканчивается.       Когда Годжо, последний раз смяв её губы, с громким причмоком отрывается и утыкается лицом в сгиб её шеи, Утахиме крупно вздрагивает и судорожно втягивает воздух ртом.       Годжо отпускает её косодэ и упирается ладонями в зеркало. Жарко дышит. Утахиме чувствует, как течёт пот с его лба и капает ей на кожу. Она всё ещё держится за его куртку, втягивает аромат его одежды. За столько времени нахождения здесь он всё ещё не выветрился: лёгкий озон после грозы, морская соль, зелёное яблоко.       Годжо пахнет, как океан. Под стать своему характеру, под стать своим глазам. Под стать всем ощущениям, которые испытывает Утахиме.       — Я увлёкся, — вымученно выдыхает он.       — Ты увлёкся, — хрипотца режет пересохшее горло.       — Если не остановлюсь сейчас, то не остановлюсь вообще, — сообщает он, всё ещё утыкаясь в изгиб её шеи.       — Я поняла, — тихо отвечает Утахиме, оглаживая его взмокший, стриженный затылок. — Всё хорошо.       Годжо приподнимается, заглядывает в её глаза. Утахиме видит горящие искры и до боли желанное тепло. Видит дрожащий зрачок и блестящую радужку. Видит, когда света совсем не хватает, как будто часть способностей Годжо передалась ей через слюну. Въелась в её ДНК.       Ещё вчера Утахиме ни за что не позволила бы себе такой вопиющей вольности. Ни за что бы не поцеловала Годжо и даже бы в его сторону не посмотрела. И если бы ей сказали, что через несколько дней она будет млеть и течь в бельё от его языка, она бы покрутила пальцем у виска и расхохоталась. Если бы ей сказали, что Годжо будет жаждать поцелуя с ней, она бы разозлилась на такую примитивную ложь.       Но вот они замурованы в проклятом доме и вот они тратят половину времени не на миссию, а на утешение собственного отчаяния. Потому что если этого не сделать, то можно свихнуться.       Утахиме сглатывает вязкую слюну и поворачивается к озадаченному Годжо. Он молчит, словно ожидая её вердикт.       — Осталось ещё два этажа, — осторожно говорит она, когда тот, наконец, отрывается от неё.       Былая пылкость оседает в комнате тонким шлейфом терпкого запаха их тел, но после пары вдохов — исчезает полностью. Духота сменяется привычным холодом, жадно облепляющим взмокшую кожу.       Утахиме тяжело сглатывает, смотря себе под ноги. Мысли давят на стенки черепной коробки. Их очень много и все они — тяжёлые, неподъёмные, точно ноша в груди.       — Идём? — вдруг говорит она, поправляя волосы, затем косодэ, затем хакама. Поправляет всё, потому что тревога бьёт в тело настолько сильно, что невозможно усидеть на месте. Несколько минут назад она выливалась горячим потоком в пылающий поцелуй, а сейчас снова нарастает толстым слоем на коже.       — Нужно осмотреть ту комнату с фотографиями ещё раз, — твёрдо говорит Годжо, снимая фонарь с полки.       — Зачем?       — Ты ничего не почувствовала?       — Ну, — Утахиме сминается на мгновение, поджав губы. — Жара резко сменилась холодом, а потом обратно, а потом грудь сдавило и…       — Нет, — хмыкает Годжо, качнув головой. — Это была паническая атака. Я про резкую концентрацию проклятой энергии.       — Я… — Утахиме опускает взгляд на свои ладони, тщательно выискивая в воспоминаниях хоть какое-то беглое ощущение проклятой энергии в тот момент. — Я ничего не почувствовала.       — Возможно, из-за панической атаки, — пожимает плечами. — Но этой концентрации не было до того, как ты вошла. А потом она как будто…       — Как будто?       — Как будто дамбу прорвало, — Годжо кривит губы. — Она вылилась в одно мгновение.       — Может, поэтому мне стало плохо…       — Нет, тебе стало плохо, потому, что ты — трусишка.       Утахиме вспыхивает, как тряпка, облитая бензином и подожжённая в одно мгновение. Заливается краской до кончиков ушей. Громко фыркает, подбирает рюкзак и, гордо задрав голову, цедит:       — Я не боюсь! — она протягивает руку, молча требуя отдать фонарь.       — Верю, — Годжо ухмыляется, передаёт фонарь, вскользь касаясь пальцами её ладони.       Кожа покрывается тонким слоем мурашек. Утахиме на мгновение потупляется, слегка испуганная тем, что любое касание Годжо становится для неё остро ощущаемым.       Даже такое лёгкое, невинное, едва ощутимое.       Она трясёт головой.       — Взять тебя за руку?       Утахиме поднимает голову и вперивает взгляд. Смотрит не зло, не хмуро. Смотрит со скучающим видом, потому что знает: Годжо тоже растерян. Заточён в ловушке вместе с ней.       И у него тоже никого здесь нет, кроме неё.       Пылкая исповедь, с придыханием высказанная в звонкую тишину, подтолкнула их друг к другу. Но первой была, конечно же, смерть. Она толкнула Утахиме на пол, а потом — в объятия Годжо.       В её сердце теперь есть частичка его проклятой техники, и от этого больно тянет в груди. Только боль эта не ужасная, не кошмарная. Она иронично приятная.       — Утахиме, — Годжо выдирает ту из собственных мыслей. Резко, быстро, как умеет только он. Щёлкает пальцами перед её носом, возвышаясь и заставляя запрокинуть голову.       — А?       — Не засыпай.       — Я просто задумалась…       — О чём? — едва ухмыляется, чуть наклонив голову. Спрашивает так беспечно, как будто им не нужно лихорадочно искать всевозможные выходы.       Впрочем, Утахиме его понимает. Правда, понимает. Она тоже тонет в собственных мыслях, пытаясь найти в них спасение. Годжо тоже ищет спасение в мыслях, что тут всё под контролем, а значит у них есть время, чтобы целоваться болтать.       — Да так, — отмахивается, сжимая фонарь покрепче. — Пустые мысли.       Утахиме не дожидается ответа. Подхватывает рюкзак, осторожно открывает дверь, светит фонариком, выглядывает и, не найдя опасности, медленно движется в комнату с фотографиями.       По спине бегут мурашки, Утахиме съёживается, чувствуя на себе пристальный взгляд Годжо. Он идёт позади неё, всеми Шестью глазами следя за каждым её шагом.       — Я пойду первым, — цедит он, обгоняя и мягко отодвигая в сторону.       Утахиме хочет возмутиться, но слова застревают в её горле вместе с судорожным вздохом. Годжо медленно открывает дверь; всё тело сжимается от томительного ожидания проклятой энергии, но от той не остаётся ни следа. Лишь полная, всепоглощающая пустота, породнившаяся с ними за всё это время, оседает в воздухе, как густой дым от пожара в маленькой комнате.       С каждым маленьким шагом пышущий жар смешивается с холодом, погружая тело в водоворот лихорадочных ощущений. Жар облепляет взмокшую кожу, точно вязкий клей, а в следующее мгновение холод впивается острыми иглами.       Утахиме тяжело сглатывает, скидывает рюкзак на пол и осматривая стены, на которых всё остаётся без изменений — все её фотографии от детства до последних дней, проведённых за пределами проклятого дома. Теперь, не сходя с ума от паники, она осматривает каждую фотографию, подмечая мельчайшие детали.       — Я не помню эти фото, — вдруг говорит она, пальцем указывая на ряд фотографий с похорон. — Я вообще не помню фотографа на похоронах.       Чёрное, идеально выстиранное, выглаженное, лоснящееся традиционализмом кимоно. Оно было куплено Гакуганджи специально для этого дня, и Утахиме, не сумев убедить Йошинобу в ненужной помпезности, надела его в тот день. Гакуганджи сказал ей тогда, что её присутствие на похоронах необходимо, потому что каждый из приглашённых, скорбящих и ликующих, будет смотреть на неё и искать в каждом действие неуверенность.       Утахиме в тот день должна была показать небывалую стойкость, циркулирующую в её венах вместе с изяществом. Грация изысканной гейши. Дисциплина закалённого самурая. Характер императора. Такой воспитывал её Гакуганджи, чтобы та была готова стать главой клана, когда придёт день.       Пустая трата времени и сил.       Утахиме смотрит на фотографию: на это помпезное кимоно, на расплывчатый фон из скорбящих лиц и, наконец, на саму себя. Выточенную дисциплиной и упорным трудом, сдержанную, хмурую, как и положено скорбящей дочери и новой главе клана Иори.       Утахиме смотрит на своё каменное лицо и ухмыляется. Никто не знает, какой счастливой она была в тот день. Никто не знает, какой ужас, припорошенный диким восторгом, она испытала, когда узнала о смерти отца. Она никогда об этом не расскажет. Утащит эту тайну с собой в могилу — прямо под крышку закалочного гроба, под толстый слой промёрзлой земли, под вечность в пустой темноте.       Утахиме шмыгает носом и тянется к фотографии, оглаживает пальцами гладкое покрытие, не тронутое временем. Очертив указательным пальцем острые края, она сдёргивает фото.       — Фотографии можно снять, — сообщает и шмыгает носом, принюхиваясь. — Пахнет сыростью.       — Пробу языком ещё возьми, вдруг она сладкая, — хохочет Годжо.       Утахиме фыркает, раскрывает рот, чтобы парировать, но все слова в одно мгновение застревают в её глотке, стоит ей перевернуть фотографию.       — Здесь кандзи, — Утахиме протягивает Годжо перевёрнутое фото, на белой поверхности которой едва виднеется иероглиф.       — На японском, надо же, — хмыкает. — Я думал, будет латынь.       — У них символы.       — Да что ты?       Щёки Утахиме постыдно рдеют, стоит Годжо обдать её ироничным взглядом. Желание закатить глаза соизмеримо с желанием придушить Годжо, но последнее будет огромной проблемой сейчас. Поэтому она лишь закатывает глаза и кивком указывает на иероглиф.       — Может, на других фотография тоже есть кандзи? — Утахиме поочерёдно начинает сдёргивать фото, переворачивая их и кидая на землю.       Былая осторожность покрывается толстым слоем нетерпимости, заставляя Утахиме резко сдёргивать фотографии. Она вертит их отточенным движением и, не найдя ничего на обратной стороне, кидает в сторону. Фото за фото, Утахиме не останавливается ни на секунду, точно в трансе.       — Помощь нужна? — хмыкает Годжо, когда та подпрыгивает на месте, усердно пытаясь достать до потолка. Порой, веры в себя ей было не занимать.       Он не дожидается её ответа — осторожно обхватывает ладонями её предплечья и отводит в сторону. Утахиме чувствует жар его кожи сквозь косодэ и против воли покрывается мурашками. Дыхание сбивается ещё сильнее.       Она следит за каждым его движением. Не отводит взгляд и даже не моргает, когда тот ударяет кулаком по стене, заставляя все фотографии осесть на пол, застелив его пёстрым покрывалом.       Утахиме смотрит себе под ноги и, точно зачарованная, начинает поднимать фотографию за фотографией. На автомате притягивает, поворачивает, сминает в руке и откидывает в сторону. Она действует быстро, хмуро поглядывая на Годжо, который выполняет в точности то же самое, но лениво, апатично, как будто в галерее.       Утахиме хочет фыркнуть, одёрнуть, напомнить, но спотыкается о его тёплый взгляд, когда он рассматривает её фото. В темноте, разбавляемой белым светом фонаря, блеск его глаз едва уловим, но Утахиме замечает его. И чем отчётливее она его видит, тем сильнее что-то давит у неё в груди, заставляя сердце сильнее трепыхаться.       Как после мощной дозы адреналина с размаху прямо в грудную клетку. Так себя чувствует Утахиме.       — Держи, — цедит Годжо, протягивая её фотографию. — Ещё один иероглиф.       Утахиме трясёт головой и, смаргнув влагу с глаз, берёт фото. Складывает его пополам, чтобы не потерять.       Проходит какое-то время, прежде чем почти все фотографии оказываются смятыми, раскинутыми по всей комнате, точно мусор. Утахиме держит крепкой хваткой оставшиеся фото с иероглифами и хмуро смотрит на Годжо.       — Ждёшь от меня отмашки? — хмыкает он, поднимаясь с корточек и отряхивая ладони.       Она потупляет взгляд и вновь тяжело сглатывает. Во рту ужасно сухо, даже нет вязкой слюны, как будто тело уже заранее что-то знает. Утахиме проводит ногой по полу, отметая комки и опускаясь на колени.       Одной рукой она держит фонарь, а второй расправляет фото, пытаясь из иероглифов сложить хоть что-то напоминающее связное предложение.       — Мне кажется, этот иероглиф должен быть в самом начале, — подсказывает Годжо, возвышаясь над ней.       — Раз такой умный — собирай сам, — отсекает она, убирая взмокшую чёлку со лба. Температура из прохладной снова переходит в духоту. — Или не мешай мне.       Утахиме не видит, как Годжо вскидывает руки и качает головой, капитулируя. Зато чувствует затылком его пристальный взгляд. Смотрит он явно не на фото, Утахиме знает. Он смотрит на неё: разглядывает взмокшие волосы, тонкую шею, покрасневшую от духоты. Годжо смотрит на то, как липнет косодэ, выделяя изгибы её тела. Утахиме чувствует, как его взгляд обволакивает её — и для этого не нужны Шесть глаз.       Утахиме на мгновение думает, что, возможно, виной всему то, что она была мертва пару минут, тем самым заставив Годжо поделиться с ней частичкой себя. Обратная проклятая техника не расщепляется, со слов Сёко, но в этом доме всё переворачивается с ног на голову. Возможно, эта часть Годжо и не должна была передаваться ей. Возможно, она бы и не передалась, будь они в другом месте.       Утахиме дёргает головой, ещё раз сглатывая. Во рту по-прежнему сухо. Она бы потянулась к рюкзаку за водой, а потом продолжила бы нырять в густой поток рассуждений, если бы не составленное ею предложение.       Она в последний раз перекладывает фотографию с иероглифом и нахмуривает брови.       — Получилось, — тихо сообщает она.       — И что там? Я знаю, что вы сделали прошлым летом?       — Почти, — Утахиме пожимает плечами, пропуская шутку мимо ушей, а затем сухо зачитывает: — «Спроси его: почему он убил меня?». — Она сильнее нахмуривается, наклоняет голову набок и поджимает губы. — Ну и что это значит? И как это должно помочь? Кто «он»? Кого спрашивать?       Утахиме всплёскивает руками, устало выдыхая. Голова гудит, как будто сквозь виски пропускает мощный заряд тока. Внутри накаляется пружина, готовая вот-вот лопнуть и полоснуть по нервам острым концом. Утахиме поднимается с пола, отряхивает хакама и, повернувшись к Годжо, замирает, точно вкопанная.       С лица спадает краска, а глаза округляются. Утахиме раскрывает губы, но воздух застревает в лёгких. Горло саднит от жажды, а в коленях, продавленных жёстким полом, начинает больно покалывать.       Утахиме чувствует ледяной ужас, заполняющий комнату, точно дёготь, стекающий жирным слоем по стенам. Он окутывает её тело, проникает под кожу, отравляет организм. И самое омерзительное в этом, что ужас идёт не из дома.       Он идёт из Годжо.       Его взгляд пестрит диким напряжением; брови надломлены, зрачки расширены; линия челюсти от зажима заостряется так сильно, что ею впору резать вены. Он смотрит в одну точку, сжимая кулаки. Стоит, не шевелясь, будто и не дышит. Утахиме рядом с ним такая же. Пораженная его реакцией, оглушённая ею. Придавленная, точно тяжёлой бетонной плитой.       — Годжо… — хрипло тянет она. Голос звучит, как наждачная бумага. Со стороны кажется, что она и вовсе сорвала его, пока молчала. — Что… такое?       Липкий страх вспыхивает в её груди, как факел. На мгновение позабытый и похороненный под слоем острого желания расправиться с домом, он вновь напоминает о себе, растягивая губы в животном оскале. Клацает зубами возле её уха, ядовито нашёптывая, отравляя разум.       Она перестала боятся дома, но теперь дрожит от страха перед Годжо. Дрожит от страха перед ним и из-за него.       — Годжо… — вновь слабо тянет Утахиме.       Он резко дёргает головой, промаргиваясь. Откликается, точно из транса выходит.       — Прости, — зажмуривается. — Я отключился на мгновение…       — Ты что-то видел? — спрашивает тихо, осторожно, будто в клетку к дикому зверю заходит.       — Ничего, — отсекает. — Ничего такого. Точнее… — нахмуривается. — Нет, это просто воспоминание…       — Поделишься? .       — Оно не будет полезно сейчас.       — Годжо…       — Утахиме, — цепкий взгляд пригвождает её замертво. В блестящих глазах сквозит чернота, заполняемая светлую радужку. Она такая же мерзкая, как и дёготь. — Я сказал, что оно не будет сейчас полезно.       Точка. Черта. Граница.       Перейдёшь — подпишешь приговор. Перейдёшь — откроешь клетку с вопящими демонами и выпустишь их наружу.       Животные делают выпад и хищно рычат, когда предупреждают, что лучше не подходить. Годжо понижает голос и прожигает взглядом. Вот его предупреждение. Утахиме не глупая, считывает его сразу же. Дёргает уголками губ и кивает.       — Поняла.       В груди давит так сильно, что хочется сесть на пол и прижать колени. И колет так сильно, что хочется выть. Глаза отчего-то становятся мокрыми, а щёки чересчур горячими. Утахиме отворачивается раньше, чем первая предательская слеза успевает скатиться вниз.       Это всё нервы, думает она. Это всё нервы, это всё чертов дом. Это всё он виноват, иначе она не видит иной причины этих слёз. Годжо не может её обидеть, нет, иначе бы она плакала каждый раз, когда он называл её слабачкой, но она не плакала, нет.       А сейчас плачет потому, что она устала, а не потому, что ей обидно. Ей совсем и не обидно, нет.       Утахиме твёрдо кивает самой себе в подтверждение своих мыслей и, быстро смахнув слезы, поворачивается обратно.       Годжо пристально смотрит на сложенные фотографии. Желваки играют на его челюсти, а кулаки по-прежнему напряжённо сжаты.       Утахиме не сомневается: он что-то знает, но не хочет подпускать её к этому. Ограждает от «воспоминания», а заодно от себя самого. Возможно, это кажется ему верным решением, но сама Утахиме видит в этом огромный шаг назад. Но ничего не говорит. Если скажет — он разозлится, сорвётся на неё, погрузив в очередное безумие. У неё нет на это ни времени, ни нервов. Никто её не спасёт, если она сорвётся вместе с Годжо.       Сейчас у неё есть только он, и сейчас ей остро необходимо это шаткое доверие, сотканное из отчаяния и желания тепла.       — Прости, что напугал, — вдруг говорит Годжо, запуская ладонь себе в волосы и тяжело выдыхая. — Я просто… Чёрт.       — Всё в порядке, — отвечает Утахиме, подавляя в себе желание подойти ближе и положить ладонь на плечо. Лучше держать дистанцию. — Нам сейчас нелегко… — медленно начинает она, вдруг рискнув зайти к разговору с другой стороны. — Но нам надо знать всё, чтобы выйти отсюда.       Утахиме замолкает, позволяя громкой тишине на мгновение погрузить их в себя.       — Ради наших учеников, — давит на важное.       — Давишь на важное, — хмыкает. — Молодец, быстро учишься.       Он знает, он видит, он чувствует.       — Оставим обмен любезностями на потом, — отсекает она, устало качая головой.       Утахиме знает: он тоже видит, тоже чувствует, насколько она устала. От миссии, от дома. От его вечных качель. От того, что вот он её целует, лезет ладонями под одежду, долбится языком в рот. А вот он снова отталкивает её. И так по кругу.       Утахиме устала от этого так сильно, что хочется волосы на голове рвать, но нужно держаться. Она обязательно отмоется от всего этого, когда они выберутся. Забудет обо всём и, пожалуй, возьмёт отпуск на месяц.       Мысли о призрачном будущем на секунду успокаивают её, но в ту же секунду ужас и напряжение наваливаются с новой силой, стоит ей услышать громкий бег наверху.       Она запрокидывает голову, светит фонарём в потолок и каждый раз вздрагивает, стоит звуку бега громыхнуть в её ушах.       — Ты слышишь? — судорожно спрашивает она.       — Слышу, — тут же отвечает Годжо. — Иди сюда.       Утахиме тут срывается с места. Подбегает к Годжо и хватает его за ладонь. Отдать себе отчёт в этом она не успевает. Просто так получается: рука сама тянется, сама хватается за его ладонь, крепко сжимая. Фонарь ходит ходуном, пока звук громкого бега не ускользает в коридор.       Годжо, ответно сжав её ладонь, тянет Утахиме за собой. Его шаг быстрый, широкий, она едва за ним поспевает. Он выводит их в коридор, а затем резко толкает Утахиме себе за спину. Она крупно вздрагивает, но ладонь не отпускает. Осторожно выглядывает из-за широкой спины и судорожно ахает.       — Годжо…       — Тихо.       — Это…       — Тихо, я сказал.       Он сильнее сжимает её ладонь. Фонарь светит на пол, но край его света устремляется вперёд, позволяя Утахиме рассмотреть человеческий силуэт возле лестницы.       Высокий, тёмный, замертво стоящий и смотрящий в их сторону. Утахиме тяжело сглатывает, тщетно пытаясь выровнять дыхание.       В ушах громко стучит, но змеиный шепот, льющийся в уши терпким ядом, звучит, как громкий крик в мёртвой тишине.       — Что… — с предыханием тянет Годжо.       — Годжо, это ловушка, — тут же отвечает Утахиме.       — Ты слышала этот голос?       — Это ловушка.       — Этот голос…       Утахиме до скрипа зубов сжимает челюсти и поднимает фонарь на силуэт.       Приобретая всё более чёткие очертания, он заставляет Утахиме чертыхнуться, а Годжо судорожно втянуть ахнуть.       — Йо.       Утахиме чувствует, как слабеет его ладонь и как он делает неровный шаг вперёд.       — Давно не виделись...       — Годжо, — Утахиме тянет его обратно, вцепившись одной рукой в его ладонь, а другой — в его куртку. — Это ловушка…       — Сатору…       — Годжо, я прошу тебя!       — Отпусти, — шипит он.       — Не отпущу!       — Отпусти меня, Утахиме, — большие ладони перехватывают её руки, больно сжимая.       — Ты не в себе, — тянет она сквозь боль. — Прошу тебя…       — Как мило, Сатору, — приторно-сладкий шепот. — Ты нашёл мне замену.       — Нет, — Годжо качает головой. — Никогда…       Утахиме поджимает губы и зажмуривается. Это не он. Это не он. Не он. Не он.       — Годжо, это дом, как ты не видишь? — она пытается вырваться из его хватки       — А ты тоже нашла ему замену, как я погляжу.       Утахиме вздрагивает, когда понимает, что это обращается к ней.       — Ну что ж, — театрально разводит руки. — В отличие от твоего покойного благоверного, я за своего лучшего друга рад.       — Что ты несёшь? — цедит Утахиме, точно сплёвывает.       — Как? Ты уже не помнишь? — поддельно-обидчиво. — Кому ты так рьяно клялась в любви? Но в момент истины слёзы по нему не лила. Кого ты сравнивала с отцом, а потом ложилась под него? А, Утахиме?       Утахиме раскрывает рот, как выпотрошенная рыба, брошенная на холодный, склизкий прилавок.       — Время, мои дорогие, — хмыкает оно. — Время.       Утахиме не успевает ничего ответить. Силуэт, так явно похожий на Сугуру Гето, быстро поднимается по лестнице, заставляя Годжо выкрикнуть его имя и тут же сорваться за ним. Утахиме чуть не валится с ног, когда теряет твёрдую опору. Ей нужно пару секунд, чтобы прийти в себя и, чертыхнувшись, пуститься вслед.       Вслед за безумием, очередной игрой; по очередному пути, протоптанному гнилыми ногами проклятий.       Утахиме ловко взбирается по ступенькам, позабыв об осторожности. Только длинный, узкий коридор, ведущий прямо к одной единственной двери в конце, заставляет её вновь замереть на месте.       Она не видит ни Гето, ни Годжо. Постепенно паника, придавленная толстым слоем злости, зачинает заново овладевать её телом. Ладонь сильнее сжимает фонарь, пока грузная голова переполняется мыслями. Утахиме думает - и с каждой секундой чувствует, как хрустят шестерёнки в её мозгу, точно ржавые механизмы.       Утахиме делает шаг, едва переставляя ноги. Тело наливается свинцом, окисляются мысли и спирает дыхание, но Утахиме идёт вперёд, ведомая упрямством. В голове проскальзывает мысль, что нужно вернуться за рюкзаком, а затем спуститься на первый этаж. Перевести дыхание и выстроить стратегический план, но у неё нет на это времени. Дом явно ведёт её за эту дверь и, если она хочет получить хоть какую-то ясность, ей придётся сыграть по его правилам.       Утахиме почти что вплотную подходит к огромной двери. Она отличается от других, простых, хлипких и невзрачных. Эта дверь кажется особенной. Она отливает красным деревом, поблёскивающем в свете фонаря. Лакированная, с вычурным узором и увесистой чёрной ручкой.       Утахиме делает глубокий вдох, поворачивает ручку и открывает дверь. За ней — густая темнота, которую даже ядрёный свет фонаря рассеять не может. Утахиме осторожно стучит мыском, нащупывая себе путь. Маленький шаг за маленьким шагом. В груди колотится сердце, а по венам вместо крови бежит жидкий азот. Страх покрывает тело липким слоем холодного пота, но Утахиме назад не поворачивает.       Шаг за шагом. Секунда за секундой, пока острая боль не опоясывает её голову, заставляя уронить фонарь и резко схватиться за волосы. Она раскрывает рот в немом крике и сгибается. Жмурится до ярких точек перед глазами. Утахиме не знает, сколько секунд проходит. Боль отступает так же быстро и внезапно, как и наваливается.       Утахиме распахивает мутные глаза и замирает на месте.       Тьма рассеивается в одно мгновение, открывая взору её детскую спальню.       Утахиме ошарашено оглядывается по сторонам. Кружится вокруг себя, не веря собственным глазам. Привычные бежевые стены, но вместо простой кровати — уютная, большая, тёплая. Повсюду игрушки, раскраски, карандаши. Открытый шкаф, полный самых разных нарядов. Огромное зеркало, расписанное золотом.       Утахиме подходит к нему ближе и ещё больше округляет глаза, когда видит в отражении юную девушку с идеально чистым лицом, не тронутым уродливым шрамом. Волосы намного короче, заколоты в два хвостика. Вместо косодэ и хакама на ней торжественное белое кимоно, расшитое лотосами и журавлями.       — Милая.       Слабый стук в дверь.       Утахиме вздрагивает и резко поворачивается. С губ против воли срывается:       — Войдите.       — Милая, — дверь со скрипом отворяется, впуская внутрь свежий поток воздуха вместе с отцом. — Милая, ты готова?       Утахиме чувствует, как глаза заполняются горячими слезами, а рот приоткрывается.       — Почему ты плачешь? — ухмыляется он, подходя ближе и смахивая большим пальцем её слёзы. — Мы же только вчера говорили: совершеннолетие — не повод для слёз. Это — вступление в новую, взрослую жизнь. Твой день рождения пройдёт прекрасно. Ну же, милая.       Милая.       — Соберись, — ухмыляется отец. — Я рядом.       — Отец... — одними губами шепчет она.       — Да, милая?       — Мне приснился странный сон…       — Какой?       — Как будто… Как будто… Ты меня не любил, — сухими губами тянет она. — Как будто ты всегда меня ненавидел… Бил, оскорблял. А потом мужчина… Тот мужчина… — Утахиме болезненно нахмуривает брови и поджимает губы. — Йошинобу… Ты продал ему меня, а потом я стала шаманкой… И ты умер, а я… Я…       — Утахиме, милая, — отец оглаживает её горящие щёки, осторожно целуя в макушку. — Это всего лишь сон.       — Да, но… Это было так реально. Я была в доме с мужчиной… Точнее, с коллегой. Он тоже шаман. Высокий, белые волосы, глаза как… Солнце, тонущее в океане…       — Солнце, тонущее в океане? — хмыкает отец. — Ты про Сатору Годжо?       — Да… Кажется, он.       — Странно, что он тебе приснился, — пожимает плечами. — Вы враждуете с самого детства.       — Что?       — Милая, ты пугаешь меня, — отец нахмуривается, обхватывая дочь за плечи. — Тебе надо проснуться до приезда гостей. Идём, выпьем кофе. Твоя мама как раз приготовила вкусный завтрак для именинницы.       — Мама?       — Конечно. Она всегда готовит тебе завтраки. Ты что, забыла?       — Я… — Утахиме потупляет взгляд, чувствуя щиплющую боль в грудной клетке, — забыла…       — Ничего, — отец обхватывает её одной рукой за талию. — Сейчас поешь, умоешься. Поднимется настроение, а к этому времени уже приедут гости. Всё будет хорошо, милая. Ты дома.       — Я дома? — тихо спрашивает Утахиме.       — Ты дома, милая, — шепчет отец, убаюкивая.       Утахиме слышит шипение змеи и гнилое дыхание, но не успевает зацепиться за это. Отец резко подталкивает её к выходу, продолжая нашёптывать:       — Ты дома, милая. Слышишь? Ты дома.       — Я… — Утахиме прикрывает глаза, смаргивая слёзы, — дома…