Как красиво дьявол спит

«сгори, умоляю, сгори. сгори в пепелище, я ищу себя там, где нормальные люди не ищут»

      То, что Утахиме знает принцип работ многих техник, но сама обладает лишь одной единственной — это очередная херовая ирония жизни, не иначе.       Мэй Мэй вот усердно тренировала свою технику, буквально превозмогая свои возможности. Настолько, что даже Годжо в свои безбашенные семнадцать лет посчитал её достаточно сильной и уважительно называл её «Мэй-сан». Это было высшей похвалой от него. Такой, что даже искушённая комплиментами Мэй Мэй ослепительно расцвела от этого.       А Утахиме совсем не была такой: супер-красивой, супер-сильной, супер-востребованной. Годжо никогда не произносил её имя с приставкой «сан». Даже семпаем не называл. Уважительная форма слетала с его губ лишь едкой насмешкой, заставляя пар валить из ушей от злости.       Годжо выкручивал динамики радиоприёмника с шутками категории «школьник» на все сто. Задвигал рубрику «уважай старших» в самый дальний ящик, покрытый толстым слоем вековой пыли. С буквой «с» на лбу от слова «супер» Годжо бежал впереди планеты всей. Оттачивал свои божественные навыки, пока Утахиме зарывалась в учебники с головой, чтобы если не физически, то хотя бы словесно помочь.       Впрочем, простые базовые навыки она оттачивала. Не чураясь жёсткой дисциплины, Утахиме не щадила своих сил. Нет проклятой энергии? Зато есть ловкость для рукопашного боя. Нет особых техник? Зато есть одна единственная, способная помочь даже сильному магу в сложную минуту. Хотя вряд ли её технику можно ценить так же высоко, как и технику Мэй Мэй. Про Годжо даже и говорить не стоит.       А вот Аято ценил. И это особенно сильно льстило Утахиме. Его проклятая энергия была достаточно мягкой, податливой. Аято знал как маскировать её, как приманивать проклятия к себе, а затем истреблять техникой поглощения. На миссиях он частенько заманивал проклятия в узкие коридоры и с особым наслаждением расправлялся с ними. Глотал мерзкую кровь, когда та брызгала ему на рот. Стирал её, горячую и густую, со своего лица, нежно приговаривая:       — Ты в порядке, Утахиме-чан? Я тебя не задел?       Аято был достаточно силён, чтобы в одиночку выносить миссии. Утахиме была с ним лишь для прикрытия. Поддержка с воздуха, как дополнительный бомбардир к воздушному кортежу. Но он никогда не просил её о помощи. Напротив — защищал от разъярённых проклятий, что окольцовывали её, как охотничьи собаки дичь.       Впрочем, уродливые изогнутые когти всё же дотянулись до неё. Они полоснули её идеальное лицо, оставив несводимый след и на коже, и на сердце, и на душе.       И кому ты такая нужна, кроме меня? Кто будет искренне тебя любить такой, кроме меня? Я тебе нужен, Утахиме-чан. Ты мне тоже нужна. Только я могу сделать тебя счастливой, ты мне веришь? Верь мне, Утахиме-чан. Верь только мне! Мне. Мне. Мне, мне, мне. Мне, мне, мне, мне, мне, мне, мне, мне, мне, мне, мне, мне, мне, мнемнемнемнемнемнемнемнемнемнемнемнемнемнемнемнемнемнемнемнемнемне.       Аято тоже, в конце концов, потоптался по ней, как вражеский танк по обглоданным костям.       Только его палачом стала не Утахиме. Такая вот ирония. Утахиме испытавала отвращение к самой идеи казнить шаманов, но стоило ей подумать о казни Аято, так на губы против воли просилась улыбка.       У неё бы рука не дрогнула, нет. Она столько наглоталась от него, что её выворачивало каждый раз при одной мысли о поцелуе. Его некогда приятные касания стали невыносимо мерзкими. А мысль о скорой женитьбе, мечтах о собственном доме вызывали острую тошноту.       И когда Ёшинобу с глубокой печалью сообщил Утахиме о смерти Аято на очередной миссии, та не испытала ничего, кроме облегчения и лёгкой доли радости. Это ужаснуло её только потом: спустя месяцы, когда Утахиме осознала, что ненавидит настолько сильно, что искренне рада его смерти.       Такая вот ирония.       

***

      Годжо скидывает рюкзак на грязный пол и пинает его ногой к стенке.       Злится. В обрамлении света прожекторов чёткость его лица не увидеть, но Утахиме каждой порой кожи чувствует искрящее напряжение в воздухе.       — Иди сюда, — командует строго, твёрдо. Утахиме вскидывает бровь. — Иди сюда, — повторяет чуть громче.       — Не командуй, — огрызается она, но ближе всё же подходит.       — Ещё ближе, — Годжо окидывает её взглядом. — Не бойся, я не укушу.       — Я не боюсь, — фыркает Утахиме, делая ещё пару шагов, пока на расстоянии вытянутой руки. — Что, нужна поддержка?       — Нет, просто люблю, когда женщина трётся о меня своим телом, — хмыкает, флегматично пожимая плечами.       Утахиме пропускает выпад, позволяя уколоть себя под рёбра. Этот раунд за ним.       — У Синего радиус большой. Если сужу — тебя затянет.       — Насколько большой?       — Сметёт всё в районе пятисот метров.       — Такой кратер точно заметят. Синий не подходит, — Утахиме хмуро качает головой. — Давай Красный.       — Утахиме, это не выбор блюд на обед, — выдыхает.       — Знаю я, — отсекает она. — Риски огромные. А если в пятистах метров есть люди? Что, если мы их по ошибке убьём?       — Мы?       — Да, Годжо, мы. Это наша миссия, наша ответственность. Повзрослей уже.       — Не командуй, — отзеркаливает её тон. Момент вставить свои ответные пять копеек не пропустит даже на смертном одре. — Стой позади и не отходи ни на шаг от меня.       Утахиме тяжело сглатывает. К взмокшему от напряжения телу липнет косодэ. Волосы переплетаются; взъерошенная чёлка щекочет лоб. Глотку режет острая жажда. Во рту ни единой капли слюны. Взор устремлён в широкую спину Годжо.       Когда он вытягивает два пальца, Утахиме, кажется, перестаёт дышать. Замирает, вцепившись пальцами в помятые хакама. Молчит, боясь нарушить звенящую в воздухе сосредоточенность. От Годжо просто несёт чрезмерным напряжением. Даже сквозь слои одежды Утахиме видит тугую натянутость его тела.       Вспышка красного заставляет зажмуриться на мгновение. Свист, напоминающий горящий фитиль, режет барабанные перепонки, пока красная стрела врезается в стену. В ушах взрывается фейерверк и пахнет палённым.       Натянутое молчание полосует и без того раскалённые нервы. Секунды кажутся мучительной бесконечностью. Утахиме терпеливо ждёт, пытаясь унять в себе предательскую дрожь. Она ещё раз зажмуривается, смаргивает щиплющую влагу, а затем громко вскрикивает. Чужая рука резко хватает её за плечо и отбрасывает в сторону.       Утахиме перекатывается по грязному полу, задыхаясь и откашливаясь. В дрожащие ладони впивается каменная щепка, в волосах застревает листва. По некогда белоснежному косодэ расползаются коричневые пятна грязи. Утахиме, стиснув зубы от боли, едва успевает заметить, как красная стрела, заискрившись ещё ярче, отражается обратно, простреливая плечо Годжо.       Она слышит оглушительный взрыв, затыкает ладонями уши и ошарашенно смотрит. Стена, в которой должна была зиять дыра, остаётся такой же идеально гладкой, какой была прежде. Вместо этого — тело Годжо лежит на раскуроченной лестнице. Несколько ступеней превратились в развалины; мелкая щепка медленно спадала с тела, тихо стукаясь о деревянный пол.       — Годжо… — тихо шепчет Утахиме, не в силах сделать полноценный вдох. — Годжо!       Она срывается с места, спотыкается о собственные ноги и терпит боль натянутых мышц, окислившихся в мгновение ока. Под подошвой сапог хрустят мелкие камни. Утахиме подбегает к Годжо и с разбегу плюхается на колени, игнорируя острую боль.       Она быстро смахивает с одежды Годжо щепки, осматривает рану, оттягивая края униформы. Пальцы предательски дрожат, в желудке стягивается острый спазм.       — Годжо, — Утахиме проверяет его пульс и, нащупав слабую пульсацию, едва ощутимую подушечками пальцев, кричит: — Ну же, очнись! — Утахиме трясёт его за плечи, а потом, оглянувшись по сторонам, срывается в сторону рюкзака.       Она вытаскивает из него воду, перекись, бинты и возвращается обратно. Наспех растягивает куртку, дёргает край чёрной футболки, чтобы открыть рану. Кусок облегающей ткани пропитывается кровью. Утахиме чувствует этот терпкий запах. Он свербит в носу и кислит на языке. Въедается в черепушку её мозга, покрывая его трещинами, как после сильного удара.       Утахиме прикусывает дрожащие губы, льёт тёплую воду на рану, затем промокает бинты перекисью и прикладывает к ране.       Повторно проверяет пульс и, не почувствовав его, пытается поймать губами воздух. Лёгкие сжимаются в её грудной клетке, под рёбрами больно колит.       — Нет, — ахает она. — Нет, нет, нет! — качает головой, шмыгая носом. — Не смей умирать, идиот, не смей умирать! — шипит она, складывая ладони на его груди. Непрямой массаж сердца для него всё равно что плацебо. Но Утахиме старается с таким рвением, с такой горящей отчаянностью, что любой медик аплодировал бы ей стоя. Она ни на секунду не останавливается, а лишь напирает, высчитывая ритм.       Утахиме не знает, как использовать обратную проклятую технику. Как перенаправить эти частицы, как запустить этот чёртов обратный процесс. От собственной никчёмности у неё кружится головы и щиплет в глазах.       Она злится. До скрипящих зубов, до боли в сдавленной челюсти, до кипения в крови. На этот чёртов дом, сводящий с ума. На Ёшинобу, который отправил на миссию лишь двоих, посчитав, что если там будет Годжо — значит, будет и победа. Но Годжо прежде всего человек, который тоже способен на ошибку. Никто этого не понимает, все только рассчитывают. Впрочем, и правильно делают. Это же он назвал себя сильнейшим среди сильнейших. Самым-самым среди самых-самых.       Ему нет равных — ни в силе, ни в умении красиво заговаривать зубы. И на это Утахиме тоже злится. И на него она тоже злится. Нет, она просто в ярости. Грёбаный придурок носит корону, чьи резцы царапают небеса, а сейчас мертвенно лежит на земле. Причина её гнева, бесконечного стресса. Такая вот ирония.       Перед Утахиме лежит сильнейший, а та не знает, что делать, — и от собственного бессилия хочется выть. Она вдруг с размаху бьёт кулаком по его груди.       — Идиот! — кричит, ещё раз ударяя. — Полнейший идиот! Конченный ублюдок, ты не имеешь права умирать! А как же твои понты? Как же твоя сила? — Утахиме ударяет раз за разом, и вот она уже от души колотит его кулаками по груди. — Что я скажу твоим ученикам?! Что я скажу Юджи? Что я скажу Мегуми?! Что ваш прекрасный учитель Годжо проебался в который раз? Кто будет о них заботиться?! Как я буду смотреть им в глаза, зная, что ты умер на моих руках, а я… — Утахиме задыхается, смаргивая горячие слёзы. — А я не смогла ничего сделать, — жарко выдыхает, шмыгнув носом. — Какого чёрта, Годжо?! Да сколько можно! — она последний раз ударяет его по груди, а затем утыкается лицом в собственные ладони. — Сколько можно этих испытаний, я не могу больше! Я больше не могу, Годжо! Пожалуйста, хватит… Хватит!       Утахиме рыдает в ладони так громко, что кажется, будто трясутся стены. Все скопленные чувства, все эмоции выплёскиваются из неё, как вода из переполненной чаши. Расшатанные нервы рвутся, как струны на гитаре. Отчаяние режет глотку, заставляет тело бешено содрогаться.       — Что я скажу твоим ученикам? — задушенно тянет она.       — Что я пал смертью храбрых, — тихо хрипит Годжо.       Утахиме резко отрывает ладони от заплаканного лица и вперивает ошарашенный взгляд.       — Чё, ревёшь, Утахиме? — глухо смеётся, приподнимаясь и разминая шею.       — Ты… — скрипит зубами от злости. — Ты…       — Чёртов идиот? Конченный ублюдок? Скотина?       — Ты слышал… — шипит она. — Ты слышал и ничего не сказал! Просто лежал и слушал!       — Просто лежал и слушал, — Годжо непринуждённо кивает. — Прости, не знал, как перебить твою пылкую тираду.       — Я тебя ненавижу, — цедит сквозь зубы и сглатывает слюну. — Ненавижу тебя, придурок! Весь твой характер, твою бестолковость!       — А чего ж тогда слёзки лила? — наклоняет голову вбок и дёргает уголком губ.       — Да дура потому что! Доверилась тебе, а ты всё равно издеваешься, пользуешься, а мне этого не надо! Осточертело мне это!       — Зачем тогда спасала? — без доли эмоций.       — Да потому, что я не хочу, чтоб ты умирал! — почти что кричит. — Потому что ты нужен миру, ты нужен своим ученикам. Ты, бестолковый, эгоистичный идиот!       — Почему ты не хочешь, чтобы я умирал?       Утахиме замолкает, подавившись воздухом и стушевавшись в одно мгновение.       — Разве не понятно? — хмыкает она. — Потому что ты нужен миру. Миру. А меня ты почему спас? Я-то миру уж точно не нужна.       — Плевать мне, что там нужно миру, — вдруг отсекает он, вперив блестящий взгляд. В свете оставшихся прожекторов его глаза блестят ярче всего. — Мне важно то, что нужно мне.       — И что тебе нужно?       — Разве не понятно? — отзеркаливает. — Чтобы ты жила, — слабо ухмыляется. Утахиме чувствует горечь на кончике своего языка. — Чтоб сердце твоё билось, чтоб я слышал, как оно бьётся. Чтоб слышал твоё дыхание и видел тебя живой, понимаешь? Кому я ещё могу позволить так рьяно делать мне мозг?       — Какая честь, — кривит губы в ломанной ухмылке.       Годжо кивает головой, поджимает губы и сдавливает челюсти. Утахиме замечает очередную мгновенную перемену настроя.       — Я бы хотел, чтобы ты позаботилась о моих учениках, если я когда-нибудь окончательно умру. Им нужен человек, который открыто будет показывать им свою любовь.       — А если я умру? Что будет с моими учениками?       — Хочешь, чтобы я позаботился о них?       Утахиме раскрывает рот, но вновь замирает на месте, когда Годжо придвигается ближе, цепким взглядом заглядывая в её глаза. Утахиме чувствует на своих щеках чужое горячее дыхание. Слёзы засыхают на её румяной коже, пока мокрая чёлка продолжает липнуть ко лбу.       — Скажи, чего хочешь, — Годжо придвигается ещё ближе, и Утахиме крупно вздрагивает, когда его лицо оказывается в паре сантиметрах от её. — Всё сделаю.       — Годжо… — шепчет она, но не отстраняется. Замирает на месте, не в силах пошевелить даже пальцем. В тело ударяет мощная волна тепла. Ток бежит по коже, прошивая позвоночник.       — Хочешь, чтобы я жил? — Годжо игнорирует её вопрос. — Прошу, скажи…       — Я… — Утахиме судорожно сглатывает, жарко выдохнув. — Хочу…       — Из-за мира?       — Да, — голос предательски дрожит и ответ выходит кривым, неуверенным.       — Лгунья, — шепчет Годжо сквозь широкую улыбку. Жар его дыхания оседает на её щеках, расползаясь по ним пунцовыми пятнами.       — А почему ты? — тут же парирует она и вздрагивает, когда Годжо касается сухими губами её щеки. Утахиме не сразу отдаёт себе отчёт, что прикрывает глаза и раскрывает мокрые губы. — Зачем я тебе?       — Я к тебе привык.       — Привык? — ахает, резко отстраняясь. — Это как?       — А как люди привыкают друг к другу? — хмыкает. — Когда всё, что радует и бесит становится тем, без чего тебе грустно.       — Грустно, значит, — на выдохе. — Я тебе не верю.       — Хочешь, покажу тебе? — пробирает тёплым прищуром. — Хочешь, докажу тебе?       Утахиме на мгновение тушуется, не зная, что ответить. Годжо в привычной себе манере трактует её молчание по-своему.       Она не сразу понимает, что происходит. Не сразу отдаёт себе отчёт. Всё происходит так стремительно резко, так неожиданно, что у неё даже нет возможности стушеваться. Чужие горячие губы цепким поцелуем впиваются в её, пока большие ладони прижимают за талию к себе.       Утахиме упирается кулаками в его плечи, нащупывает пальцами оставшийся шрам от ранения и давит на него. Годжо, хрипло простонав, сильнее и резче притягивает к себе, пока та запускает пальцы в мягкие волосы и оттягивает их назад.       — Пусти, — тянет она сквозь поцелуй.       Годжо тут же отрывается от неё и берёт её лицо в свои ладони, проводит большим пальцем по грубому рубцу, бегло целует.       — Хочу целовать тебя, — жарко шепчет он. — Твои губы, щёки, шею, каждый сантиметр твоего тела.       Утахиме жалобно всхлипывает, прикрывая тяжелые, дрожащие веки. Чувствует мокрые губы на своей щеке, затем на кончике носа. Годжо ведёт выше, оставляет робкий поцелуй на веках.       — Почему я? Я ведь даже не примечательная.       — Ты красивая, — тут же отсекает он. — Когда молчишь, когда злишься, когда кричишь на меня. Ты красивая, когда в ярости и красивая, когда плачешь.       — Замолчи, — шипит Утахиме, сводя брови в мучительной истоме. — Лжец, лжец!       — Я никогда в жизни не говорил такого ни одной женщине, — Годжо заставляет её распахнуть глаза и посмотреть на себя замыленным взглядом. — Никогда.       — Лжец.       — Верь мне, — шепчет ей в губы.       — Лжец!       — Верь мне, — обжигает шепотом. — Верь мне, верь мне, верь.       Годжо мучительно крепко втягивает её в глубокий поцелуй и сдавленно мычит от наслаждения. Проникает языком в самую глубь, заставляя тихо застонать. Утахиме закрывает глаза, смаргивая слёзы, цепляется дрожащими пальцами за футболку и ахает, когда Годжо подхватывает её под ягодицы и сажает к себе на бёдра.       Её колени моментально разъезжаются. Хакама цепляются за обломки; ткань ещё пуще пачкается; трещат рвущиеся нитки. Утахиме плевать. Она утопает в голом наслаждении, оглушенная и придавленная чужой пылкостью.       Почему она целует его в ответ, почему больше не отталкивает, не бьёт по щекам — Утахиме не знает. Бешеный темп выбивает почву из-под ног, дыхание из лёгких, мысли из головы. От острых ощущений хочется кричать. Сходить с ума, забывая обо всём на свете, как будто предыдущие года были одним долгим сном. Как будто они только-только встретились с чистыми листами из дневника жизни.       Утахиме штормит, как на гигантских волнах в открытом океане. Крепкие руки блуждают по её спине, царапают ногтями сквозь ткань, скользят ниже, грубо сжимают ягодицы. Утахиме стонет в чужой рот, едва поспевает за чужими губами, жадно ловит каждое движение.       Годжо отрывается от её покрасневших губ, грубо оттягивает косодэ в сторону, покрывает поцелуями плечи, поднимается выше, втягивает кожу на шее.       — Не оставляй отметин, — с придыханием шепчет она.       — Поздно.       Утахиме громко вскрикивает, когда он прикусывает ключицы, тут же слизывая выступившие капли крови. Зализывает укус горячим языком и с особым наслаждением раскатывает металлический привкус во рту.       — Больно, — хрипит Утахиме.       — Больно? — Годжо кладёт одну ладонь её на щеку, а вторую на грудь. Мягко сжимает, сквозь слои одежды обводит большим пальцем затвердевший сосок. — А так? Так больно?       Он мягко обхватывает ладонями её груди, осторожно сминает их, оглаживает круговыми движениями. Большими пальцами обводит соски, давит, вскользь царапая ногтем.       — Нравится? — жарко шепчет он.       Утахиме поджимает губы, тихо стонет и кивает.       Колкая мысль пулей проносится в её голове — Аято никогда не был столь осторожен. Всегда брал так, будто Утахиме была его собственностью, а не любимой женщиной. Никогда не спрашивал, нравится ли ей. В сексе он преследовал лишь своё собственное удовольствие, напрочь забывая о её. До острой боли сжимал её грудь жёсткой хваткой, прикусывал соски зубами и резко оттягивал их. Плохо, что Утахиме поняла весь ужас такого секса только тогда, когда дошла до критической точки.       С Годжо всё не так. Годжо касается чувственно, крепко, но в той же степени осторожно. Если дарит боль, то всегда вкупе с острым наслаждением. Топит в своей губительной ласке, в своих горячих поцелуях. Утахиме чувствует в чужих прикосновениях желание сделать ей хорошо, — и от этого у неё ещё сильнее мокнет между ног.       — А так? — Годжо выбивает все мысли. Целует в губы, стягивает косодэ ниже, оголяет быстро вздымающуюся грудную клетку. — Так нравится?       Он оглаживает её талию, скользит пальцами под края бюстгальтера, целует в шею. Утахиме растерянно моргает, сжимает челюсти и чувствует болезненную пульсацию между ног. Смазка насквозь пропитывает нижнее бельё — оттого оно становится липким и неудобным. Утахиме елозит, а затем вскрикивает, когда Годжо вскидывает бёдра и жарко выдыхает в шею.       Он всё понимает без слов. Утахиме на мгновение думает, что этот навык пригодился бы ему не только сейчас.       Понимать её без слов, но по взгляду, по эмоциям, проскальзывающим в чертах её лица. Ей бы тогда не пришлось так рьяно и злостно объяснять причины своей печали и злости. Ей бы вообще ничего не пришлось объяснять.       Аято так не мог. Никто не может. В этом-то и проблема. Утахиме слишком много хочет.       Она хочет так много и так сильно, что мозг плавится в зудящей черепной коробке. Так сильно, что с ума сойти можно. Хочет любви, душевной близости, заботы, понимания. В этом-то и проблема.       Утахиме слишком много хочет.       Слишком много для той, кто всего лишь простой шаман и абсолютно обычная женщина. Таких сотни. Но почему-то среди всех них именно она здесь — в проклятом доме. Именно она поставлена в пару к сильнейшему. Это она делит с ним вес ответственности и непомерной тяжести на плечах. Это она видит печаль на его лице. Это она слышит свист его хриплого дыхания. Это она чувствует его губы на своей шее. Его язык в её рту. Большие ладони на её вздымающейся груди.       Это всё — она. Девчонка, рождённая под несчастливой звездой, но сумевшая высечь себя из стали. Девчонка без проклятой энергии и выдающихся техник, зато с боевым характером. Дисциплинированная, верная своему долгу, волевая Утахиме.       Утахиме, которая боится, но делает. Злится, но спешит на помощь. Плачет, но не бросает.       Терпеть не может, но поддаётся, откликается, подставляется под поцелуи. Стонет от удовольствия громче, чем от боли.       Сама себя спрашивает почему и сама же не может ответить. Почему хочет ударить, но пальцами сжимает его плечи, впивается ногтями в литые мышцы. Почему хочет укусить до острой боли, но вместо этого позволяет пылко сминать губы, скользить языком внутрь.       Почему плакала, когда не услышала сердцебиение? Почему испугалась?       Утахиме надламывает брови в мучительной истоме, собирает последние крохи самообладания и отрывается от чужих губ.       — Достаточно, — шепчет она, промаргиваясь. — Прошу, не надо.       Годжо замирает в одно мгновение, вскидывает на неё мутный взгляд и тяжело сглатывает. Утахиме видит, как дёргается его острый кадык.       — Что не так? — хрипло спрашивает он.       Утахиме чувствует его возбуждение, чувствует под пальцами дрожь его тела. Щёки, залившись краской, ярко горят. Между ног больно пульсирует клитор, требует пальцев, острой ласки. Сердце, потакая организму, требует разрядки. Мозг в самый последний момент отдаёт предпочтение разуму.       — Я так не могу, — выдыхает она, резко сползает с бёдер и, пошатываясь, отходит. Поворачивается спиной и прижимает пальцы к покрасневшим губам. Она получила серьёзный урок, не сумев однажды остановить Аято. С Годжо в этом плане чуточку проще. Он женщин против их воли не берёт. По крайней мере, Утахиме хочет в этой верить.       — Что не так? — настороженно спрашивает он. Старается звучать как можно мягче. Утахиме знает, что старается, — но выходит слишком твёрдо.       — Всё не так, — отрезает. Резко, быстро, будто нитку рвёт зубами.       Здесь всё не так. С домом не так, с миссией не так. С Годжо тоже всё не так. Белые нитки на покрывале, вышитым глубоким чёрным. Побочная ветвь. Один — потому что сильнейший, шестиглазый, избранный. Вторая — потому что в голове такой кавардак, что застрелиться можно. Потому что родилась по ошибке или по случайности — тут как посмотреть.       Особенной Утахиме себя не считает. Никогда и не считала. Ни после освоения техники Запретной зоны, ни после того, как сам Годжо Сатору соизволил крепко поцеловать её. А кто из красивых, безумно привлекательных женщин не целовал Годжо Сатору? Таких как Утахиме — миллион. Он просто так время убивает. Или стресс снимает после клинической смерти. Чувства в такой момент достигают критического пика и если их не выплеснуть, то можно захлебнуться ими и сойти с ума.       Утахиме просто удачно попалась под руку. Будь на её месте Мива — он бы вылизал её всю, подарив самые ярчайшие оргазмы.       — Опять надумала себе? — хмыкает он.       — Издеваешься? — Утахиме резко поворачивается.       — Опять винишь меня в чём-то? — облокачивается на отставленную руку и тяжело выдыхает. Утахиме видит по его мелко подрагивающим плечам и натянутым в паху брюкам, как многого ему стоило остановиться. — Даже отдышаться не даёшь.       — Сам виноват. Ты сам поцеловал меня.       — А ты ответила, — пожимает плечом. — Давай хотя бы сейчас не врать. Тебе понравилось.       Утахиме качает головой.       — Тебе понравилось. Я тебя силой не держал. Остановился как только ты попросила. Тебе понравилось, Утахиме, иначе ты бы не стонала так. И не пахла бы так.       — Как «так»?       — Как женщина, которая хочет.       Утахиме вспыхивает как зажжённая в одно мгновение спичка. Покрывается красными пятнами по всему телу, — кажется, что они просвечивают сквозь одежду, точно раны от радиации.       Именно так себя она чувствует — под ослепляющим лучом по имени Годжо Сатору, что облучает всё тело. Снимает сначала кожу, потом въедается в кровь, проникает в органы. Расщепляет ДНК. Рядом с Годжо можно умереть, но Утахиме штормит даже здесь. Рядом с ним она чувствует себя погребённой под тяжелыми завалами и вместе с тем невообразимо живой. Способной чувствовать настолько остро, что можно сойти с ума.       — Ты при…       — Придурок? Это я понял. Ещё кто?       — И…       — Идиот? Понятно. Дальше что? Кинешь в меня камень?       Утахиме больно сдавливает челюсти, ещё пуще краснея.       Годжо играется. Конечно, он играется. Всегда играется, а потом резко натягивает маску серьёзности. Потом снова играется. И так раз за разом, по бесконечным петлям на резких поворотах.       И плевать, что они замурованы в доме, который настолько сильный, что даже техники Годжо не работают. Утахиме штормит, но это тоже от чувств. Правда, не от тех, о которых пишут в любовных романах. Не от безумной любви. А просто от того, что они здесь вдвоём заперты, помяты, выжаты, напряжены. Они делят эмоции на двоих и выплёскивают их, чтобы не сойти с ума. Обыкновенная человеческая потребность, ничего более. Желание ощутить тепло другого человека, чтобы согреть промёрзшую душу, изголодавшуюся по ласкам. Жар чужого тела; цепкость хватки; сладкую боль от острого наслаждения.       Для Утахиме это всё — отсрочка от неминуемого безумия. А для Годжо…       А для Годжо что?       Утахиме громко хмыкает.       — Играешься, — переступает с ноги на ногу. — Подумаешь, застряли здесь. Подумаешь, дом оказался по силе равен тебе. Подумаешь. Я хочу выбраться, а ты играешься, — качает головой и поджимает губы в улыбке. — А мне жутко. Потому что я не знаю, что дальше. Я понятия не имею, как поспеть за тобой, и я не про силу, а про твоё настроение. То вены языком своим мне вскрываешь, то в рот им лезешь. То душишь, то лечишь. Ну вот что ты хочешь от меня, Годжо?       — А что ты хочешь? — перебивает он ровным тоном. Смотрит на неё прямым взглядом, до костей им пробирает, в душу заглядывает. Встаёт, отряхивая колени, натягивает куртку обратно, но взгляд не отрывает.       — Домой хочу. Домой.       Годжо поджимает губы, опускает взгляд и кивает, мол, понимает.       — Разнеси тут всё Фиолетовым. Плевать уже, — выдыхает Утахиме.       — Не могу. Дом отразит мою технику. Одними ссадинами мы не отделаемся.       — А если использовать Бесконечность?       — Фиолетовый её пробьёт, — Годжо тяжело выздыхает. — Я специально её оттачивал, чтобы она смогла пробить любой барьер.       — Красный тоже может.       — Нет, — качает головой, а затем, заметив вопросительный взгляд, отвечает: — Я просто убрал Бесконечность. Если я долго её использую, мозг перенагружается. Я не думал, что дом выстоит против Красного.       — Надо же, — хмыкает Утахиме. — Даже у сильнейшего из сильнейших есть слабости.       Утахиме хочет звучать спокойно. Говорит, точно сообщать факт, но получается ехидно. Она бьёт по больным точкам и внезапно чувствует острый укол совести. Хотя должна радоваться, что ей посчастливилось увидеть слабости самого Годжо Сатору.       — Ну да, — смеётся он. — Ты меня раскусила, я всего лишь человек, — пожимает плечами. — Но другие знать этого не должны, так что эти слабости останутся между нами, хорошо?       — Ты хоть и хвастливый идиот, но шаман. А я хоть и слабая, но тоже шаманка. Своих не сдаю, — отрезает она, вскинув подбородок.       Утахиме знает: есть вещи важнее собственных чувств, эмоций и мыслей. Есть долг и верность долгу. Защищать собственных учеников, не предавать ни их, ни своих коллег. Утахиме не стукачка. Под тяжёлым весом смердящего мерзостью проклятия обольётся холодным потом, но не сдаст.       — Я знаю, что не сдашь, — Годжо наклоняет голову вбок. — И защитишь.       Утахиме вопросительно смотрит и нахмуривает брови.       — Как ту девчонку звали? Момо? Ты была готова пойти за ней в лес, полный проклятий. У тебя тряслись колени, аж зубы стучали, но ты пошла туда ради своей ученицы.       — Это мой долг. Жизнь учеников важнее собственных эмоций. Учителя должны нести ответственность. Если бы Момо умерла, ответственность легла бы на мои плечи.       Годжо поджимает губы и кивает.       — Конечно. — Утахиме слышит в этих словах сквозящую горечь и не понимает, откуда она.       — Зачем все эти разговоры? — вздыхает она. — Мы только и делаем, что говорим.       — А что нам ещё делать?       — Выбираться! — вскрикивает она и прожигает непонимающим взглядом. В ответ в неё смотрит абсолютная пустота.       «Вовремя. Просто охренеть как вовремя», — чертыхается про себя она.       — Есть только один выход: использовать Фиолетовый, но тогда я собственными руками убью тебя, — Годжо кривит губы. — Думаешь, я смогу с этим жить?       Студёный взгляд выталкивает душу из тела. Утахиме округляет глаза и замирает на месте, точно дичь, учуявшая запах охотника.       — Ты ещё это не поняла? — почти что цедит он. — Не поняла, Утахиме?       Он делает шаг навстречу, с силой отметая разломы.       — Что ещё мне нужно сделать, чтобы ты поняла, что я не хочу твоей смерти? Что ещё мне сделать, Утахиме? — он приближается к ней, как огромная тень. Чёрная дыра, затягивающая в себя все планеты.       Утахиме вздрагивает и пятится назад. Чувствует чужую злость острыми иглами на языке. Она фонит из его тела, как радиация, и густится в воздухе звенящим напряжением. Утахиме хочет огрызнуться в ответ, пустить слова в лоб, как пулю, одёрнуть и привести в себя, но вместо этого она молчит и лишь прожигает ответным взглядом. Но отнюдь не ледяным, нет. Испуганным.       Страх в её теле живёт с шести лет. Его не высечь кнутом, не выжечь, не убить. Его лишь давить, давить, давить. Каждый раз, когда он клокочет в грудной клетке и рвётся наружу истошным криком. Каждый божий раз держать себя в руках, сжимать ладони до глубоких отметин от ногтей. И гасить в голое горящие мысли: «беги, беги, беги».       Утахиме прекрасно умеет бегать — всю свою жизнь то и делает, что бежит. От страха, от чувств, от неприязни к себе. Она просто потрясающая бегунья, скоростная спортсменка — и ноги длинные не нужны.       Ей сказали «беги, малышка, беги» — и она побежала. Ей сказали «пошли со мной» — и она пошла. Ей сказали «в клан ты больше не вернёшься, смирись» — и она смирилась. Ей сказали «прилежно учись» — и она училась.       Но когда ей сказали бросить развивать навыки и сконцентрироваться лишь на учении — она не бросила. Когда ей сказали, что Запретная зона ничем не поможет — она не поверила.       Но когда ей сказали, что Годжо опасен — она поверила. Человек, чья сила способна потопить планету в безумии и хаосе. Человек, чьё рождение заставила природу биться в истерике. Конечно, он опасен.       Он пугал её ровно до того момента, как страх сменился на злость. Такая ирония. Утахиме всю жизнь питалась злостью: к отцу, к матери, к обстоятельствам в жизни. К себе. И карабкалась по отвесной стене, подпитываясь злостью. И тренировалась на износ со злостью.       Она злилась и двигалась вперёд. Злилась и гасила страх. Злилась и кусалась в ответ. Злость вытесняла страх, оголяя натянутые нервы. Играла на них фальшью.       Злость для Утахиме, как бензин для машины.       — Не подходи! — громко цедит она и вскидывает руку. — Не подходи, иначе клянусь всеми Богами на свете, я выцарапаю тебе чёртовы глаза!       Фраза звучит хлёстко; бьёт по коже, как оттянутая резина. Остаётся алым следом на щеке, точно пощёчина. Годжо замирает в паре шагов, ошарашенно смотрит, будто только что вышел из транса.       — Извини, — смято тянет он. — У меня словно… Помутнение произошло.       — Ты разозлился, — отрезает Утахиме.       — Я разозлился, — не отрицает. Уже хорошо.       — На меня?       — На всё, — качает головой и поджимает губы.       — Не смей спускать на меня своих демонов, — сквозь зубы цедит. Но в стену всё ещё сжимается. Сердце колотится в грудной клетке — того и гляди разломает сросшиеся рёбра. Голос чудом не дрожит, Утахиме из-за всех сил его контролирует.       Её злость соткана из пережитого прошлого, ошибок и неудач. Соткана из боли, что выливается в сталь. Утахиме знает: у Годжо то же самое. Они все больны, все покалечены, все покрыты шрамами — и внутри, и снаружи. Обратная проклятая техника не избавит от собственных демонов в голове. С ними только договариваться. Утахиме не умеет и почему-то ей кажется, что Годжо — тоже.       — Ты просил меня верить тебе, — вдруг говорит она тихим голосом. — Целовал и просил верить.       — И сейчас прошу.       — А как мне тебе верить, если ты… Ты…       — Пугаю?       Она тушуется, отмалчиваясь. Не знает, что сказать: признаться, что была напугана? Это и так очевидно. Соврать? Годжо увидит, почувствует. Всё сразу. Ему не солгать и от него не скрыться. Массовое оружие, чей радар достанет тебя из пекла ада под километрами земли.       — Прости, — шепчет он, не отводя взгляд. Пробирает им в привычной манере. Классика. Держать взгляд он умеет лучше всех — и не надо было даже проходить боевое крещение. Ясность его глаз, небесный цвет, отливающийся блестящем на солнце океаном, — всё это заставит любого человека смущённо отвести взгляд. Гены от Богов.       — Это место сводит с ума, — тяжело выдыхает Утахиме. — Используй Фиолетовый, ты нужнее миру.       — Нет, — отрезает громко. Почти что рявкает, заставляя содрогнуться от резкого звука. — Сколько раз мне ещё повторять, что я не хочу твоей смерти?       — Почему, Годжо? — напирает в ответ. — Ну почему, скажи мне? Почему? Столько лет твоих выходок, а теперь что?        — Утахиме, — зажато тянет он, зажмуривая и надламывая брови. — Прошу…       — Я имею право знать, — чеканит. — Я столько наглоталась от тебя, что имею право знать.       Годжо качает головой в тщетной попытке избавить от её голоса. Утахиме знает: она протыкает кожу иголкой; потрошит его душу; лезет в печёнки. Играет с огнём, потому что здесь заканчивается её понимание и начинается полная непредсказуемость.       Но Годжо на удивление не бушует. Не горит огнём, не рычит и не цедит сквозь зубы. Не подходит ближе, а держит безопасное расстояние. И говорит:       — Мне его лицо снится каждый раз, когда я засыпаю. Его и всех, кого я не смог спасти. Я чувствую запах крови и её вкус в своём рту. Слышу их крики и не могу ничем помочь, — произносит он без тени эмоций. Но Утахиме всё же удаётся зацепиться и обжечься о тонкую нить печали. — Я не хочу чтобы ещё ты умерла от моих рук. Только не ты… — Годжо поджимает губы и качает головой, точно отмахиваясь от назойливых мыслей. Утахиме, признаться, хотела бы заглянуть в его голову, чтобы хотя бы на мгновение увидеть его истинное мнение о ней. — Как я потом в глаза твоим ученикам смотреть буду, если ты умрёшь из-за меня?       — Никак, — тихо говорит она.       — Никак, — повторяет.       Годжо замолкает, позволяя привычной звенящей тишине вновь заполнить комнату. Застучать в ушах оглушительным пульсом.       Утахиме переваривает всё сказанное с таким трудом, что голова кипит от гудящих мыслей. В венах бурлит кровь; эмоции клокочут в грудной клетке; чешутся и шебуршат там, как черви в крысе.       Так себя ощущает Утахиме. Придавленной и раздавленной, отчаянной и уставшей. Она до жути вымотана. И самое ужасное в этом, что Годжо — тоже. Под его глазами едва виднеются красные круги, а некогда блестящие и мягкие губы покрыты трещинами.       Впрочем, глаза его всё ещё блестят. Значит, он ещё не сдался. Вывернул её душу наизнанку, прикоснулся к самому нутру. И позволил ненадолго заглянуть в свою душу, вдоволь надышавшись безысходностью. Она у них тоже на двоих.       Утахиме расправляет плечи, отрываясь от стены. В который раз поправляет помятый косодэ, расчёсывает волосы пальцами и снимает грязную ленту. Слипшиеся от пота волосы путанными локонами спадают ей на плечи. Утахиме тщетно пытается разделить пряди и завязывать их лентой.       — Помочь? — ухмыляется.       — Справлюсь сама.       — Давай помогу, — говорит он и подходит ближе. Даже не слушает её, просто берёт из рук ленту и, мягко обхватив за плечи, поворачивает к себе спиной. Утахиме ничего не говорит. Годжо подошёл к ней в мгновение ока, обхватил и развернул.       Утахиме чувствует каждой порой своей кожи жар чужого дыхания. Чувствует лопатками чужое мощное сердцебиение.       Годжо тоже молчит. Всего лишь осторожно перебирает пальцами её волосы, затягивает пряди назад и так же осторожно перевязывает их. Дрожь бежит по её телу мурашками, сладко потягивает в желудке, сбивает дыхание.       Ощущать его касания, когда он закалывает её волосы, и ощущать его касания в порыве страсти. Дрожать от приятной близости и дрожать от испуга, вжимаясь спиной в стену. Кричать от боли в сердце и кричать от наслаждения, пульсирующего между ног. Метаться между этих чувств и не понимать, где грань. К этому не привыкнуть.       К Годжо не привыкнуть. Он всегда будет вышибать почву из-под ног и воздух из лёгких. И не важно, целует он или подкалывает. Касается с заботой или со злостью. Пальцами перебирает волосы или касается ими клитора. Обхватывает шею или сжимает ягодицы. Годжо всегда будет для всех непредсказуемым безбашенным зверем.       Но Утахиме на секунду — всего лишь на секунду — думает, что это приятно: гладить такого зверя. Приятно от того, что такой зверь вообще позволяет к себе прикасаться. Позволяет ругаться и кусаться, обвинять во всех смертных грехах. Позволяет кидать в себя вещи, но никогда — никогда — не причиняет ответную физическую боль.       Зато путает, заставляет сомневаться в себе и в испытываемых чувствах. Прямо как сейчас, когда Годжо, оставив волосы Утахиме, обвивает длинными руками её талию, притягивает к себе и утыкается лицом в шею.       — Годжо… — тихо выдыхает она, когда он ведёт сухими губами по коже и обдаёт жарким дыханием. Утахиме вздрагивает, когда он скользит языком в её ушную раковину, втягивает мочку и, подцепив ту зубами, оттягивает.       Она знает, что он делает: заглаживает вину. Притупляет страх, заменяя его наслаждением. Действует точно и попадает в самое нутро. Играет на её чувствах в присущей себе манере.       — Не надо… — шепчет Утахиме, когда он острыми клыками ведёт по шее, зализывая языком тонкие алые нити следов.       — Неприятно? — хрипло, на выдохе.       Утахиме поджимает губы. Ответит «нет» — соврёт. Выдаст себя с потрохами, заставит его усмехнуться. Огрызнётся — пойдёт по сотому кругу выяснения отношений.       Скажет, что она не успевает за его эмоциями, за его настроением; скажет, что её штормит рядом с ним так, что голова кружится, — откроется ему до гола, обнажит душу и протянет её ему. Утахиме к этому не готова, нет. Слишком большие риски обжечься о реакцию. Годжо физическую боль не причиняет, зато с лихвой режет вены языком. Утахиме знает не понаслышке.       — Я не могу, — шепчет она, зажмуриваясь. — Не могу, Годжо, не могу.       Она вырывается из его объятий, отходит в сторону и прижимает ладонь ко лбу.       — Не можешь вообще? — тихо спрашивает Годжо, но расстояние не сокращает. Утахиме на мгновение испытывает благодарность за это. — Или не можешь со мной?       Вопрос звучит тихо, но Утахиме чувствует этот напор.       — Это всё просто стечение обстоятельств, — говорит дрожащим голосом. — Нас душат эмоции и мы выплёскиваем их вот так, — Утахиме качает головой и тяжело вздыхает. — Когда всё закончится, мы разъедемся по своим городам и не увидимся до очередного стечения обстоятельств.       Вода вперемешку с сухофруктами рвётся наружу. Голова гудит, болит тело и зудит кожа. Всё оборачивается против; заставляет ещё больше закипать от безысходности.       Нет, она не скажет ему. Не скажет, что боится, но отнюдь не смерти, а чёртовой привязанности, сотканной из отчаяния и острого желания близости. Она не скажет ему, что боится утонуть и обжечься, как обжигалась о него бесчисленное количество раз. Она не скажет, что его злость и его радость, сменяющие друг друга со скоростью света, сбивают её с толку. Она не скажет, потому что он не поймёт. Ему просто это чуждо: простое человеческое. А Утахиме чуждо божественное. Такая вот ирония.       — Давай осмотрим оставшиеся этажи, — вдруг говорит она, убрав взмокшую чёлку со лба. — Тебе нужно передохнуть? Ты был ранен…       — Я в порядке. А ты?       — Передохну, когда выберемся.       Больше они ничего не говорят друг другу, даже не смотрят. Годжо машинально берёт рюкзак, закидывает его на плечо и, цепляясь за перила, залезает на лестницу. Длинные конечности вкупе с необъятной силой делают своё дело. Пара секунд — и вот он уже смотрит на Утахиме сверху вниз и подаёт руку.       — Истинный джентльмен, — шутит она, отмахиваясь. — Я сама.       «Я сама» стоит Утахиме поцарапанных и стёртых до красноты ладоней. Она кое-как залезает на лестницу, запыхавшись.       — Зато сама, — Годжо не сдерживается в ухмылке и протягивает фонарь.       Утахиме лишь фыркает и, наспех пригладив волосы, выхватывает фонарь из рук.       Третий этаж встречает их привычной духотой, грязью и темнотой. Настолько привычной, что это не вызывает ничего, кроме вздоха. Длинный коридор, стены которого покрыты блеклыми пятнами спадающей краски. Она выглядит точно пигментация на коже. Ничего особенного, но в глаз бросается.       Утахиме пропускает Годжо вперёд, следуя за ним попятам. Она не знает, куда идти, что именно искать, поэтому лишь молча следует. Ей нужен фонарь, чтобы видеть, а Годжо достаточно своих глаз. Утахиме чувствует себя слепцом, которого ведут за руку. Обычно таким людям доверяешь всецело. Даже больше, чем самому себе. Такая вот ирония.       Ещё неделю назад Утахиме держала Годжо на расстоянии нескольких километров, не имея ни малейшего желания доверять и полагаться. А сейчас он — единственный, кто не даёт ей окончательно сойти с ума от этого места. Классическое человеческое.       Под ногами вперемешку с пожухлой листвой хрустят чьи-то кости, но, впрочем, это уже ничуть не удивляет. Утахиме останавливается, осматривает треснутые черепушки, затхлую одежду, банки из-под консервов и прочий хлам усопших, — и не чувствует ничего, кроме сожаления.       — Погоди, — тянет она, останавливаясь.       Годжо смотрит на неё вполоборота, но ничего не говорит. Молчание у них выходит натянутым, неловким. Тяжестью ложится на плечи, но Утахиме не привыкать. Она всю жизнь живёт с этим.       Она опускается на корточки, осторожно кладёт фонарь на пол и складывает ладони в молитве. За всех тех, кто нашёл свою смерть не во сне в тёплой постели, не в преклонном возрасте, не в окружении любимых, а в смердящем ужасом доме. За всех тех, по ком льют слёзы близкие. За всех тех, кого дома никто не ждёт. За всех тех, кто никому не нужен. За всех жертв. За то, чтобы на Небе они нашли покой.       Когда Утахиме выпрямляется, подобрав фонарь и посвятив им в сторону, она натыкается на длинный пустой коридор, темнота которого выкалывает и без того уставшие глаза.       — Годжо… — медленно тянет она, точно боясь громким голосом спровоцировать чью-либо атаку. — Годжо… — почти что шепотом.       Утахиме до боли сжимает фонарь в руке и смаргивает влагу. Ком в глотке проглотить сложнее — он застревает там и царапает гортань. Грудную клетку сдавливает нехватка воздуха. Утахиме делает глубокий вдох носом и выдыхает ртом, подбирая остатки самообладания и перебирая варианты в голове.       Исчез? Переместился в другое измерение? Ушёл? Нашёл выход и свалил, не сказав ей ни слова? Последнее она отметает. Годжо, хоть и идиот с самомнением больше, чем вся вселенная, но он не настолько ублюдок, чтобы бросать Утахиме в чёртовом доме. По крайней мере, та надеется на это.       Первые варианты кажутся ей куда более правдивыми, — и от того ей становится не по себе. Она глушит страх, стараясь сохранять стойкое хладнокровие, но фонарь ходит ходуном в её ладони. С тела стекает холодный пот, пока по липкой коже бегут мурашки.       Утахиме кажется, что кто-то позади что-то неразборчиво шепчет, клацает зубами и мерзко хихикает. Ей кажется, что стены начинают шевелиться, выпячиваться. Кажется, что она видит тошнотворные лица, натянутые на стену, точно это не кусок бетона, а тканевая маска. Их множество — просто бесконечное множество гадких лиц, так похожих на одно единственное.       Ну кто бы сомневался.       — Годжо, пожалуйста, — ещё раз выдыхает она, оглядываясь. — Пожалуйста.       Утахиме цепляется за фонарь, как за спасательный круг. Будто единственный источник света очерчивает грань между ней и безумием. Хотя она чувствует это безумие в себе — оно под кожей, в мясе, в крови, в волокнах костей. Оно облепляет каждый изгиб её тела. Въедается в поры взмокших волос; в ткань помятой одежды. Оно внутри неё, но до мозга ещё не добралось. Впрочем, оно близко, совсем близко. В паре сантиметров. Совсем чуть-чуть — и всё. Совсем немного. Вот оно обволакивает её сердце и бежит по венам, охлаждает их диким ужасом.       — Годжо! — срывается на крик, не в силах больше сдерживать его. Он отчеканивается от стен, режет уши и застревает в голове громким перезвоном.       Утахиме убирает волосы со своего лица и поджимает губы. Ещё раз оглядывается, понимая, что к безумию присоединяется чувство отчаянного одиночества. Вишенка на грёбаном торте. Очередной удар от жизни прямо в солнечное сплетение. И все глаза зрителей — на Утахиме. Все ждут, когда та упадёт, когда начнёт рыдать и звать на помощь. Все ждут, когда безумие, точно паразит, полностью завладеет её телом.       А Утахиме думает о Годжо. Она думает, что ему точно не было бы страшно. Он бы взял её за плечо и резко бы потряс. Он бы не позволил ей плакать, а одёрнул бы хлёстким словом, заменив страх на злость. Он бы разозлил её, как злил раньше. И все её мысли были бы не о том, как не сойти с ума, а о том, как бы так побольнее ударить Годжо.       Он бы не дал безумию овладеть ею. Он бы…       — Что ты делаешь?       Утахиме резко разворачивается, округляя ошалевшие глаза и приоткрывая треснутые губы.       — Ты… — задушенно шипит она, изо всех сил стараясь унять дрожь. Светит фонарём и качает головой, точно пытаясь понять: кажется ли ей это или нет.       Делает шаг навстречу и, игнорируя чужой настороженный взгляд, осторожно дотрагивается до плеча. Слабо выдыхает, тянется выше, проводит пальцами по идеально выбритому подбородку, касается острой скулы. Трёт меж пальцев мягкие пряди волос и впивается взглядом, разглядывая каждую пору кожи. Ищет подделку; исключает плод воображения. Кладёт ладонь на шею и, нащупав пульс, громко выдыхает.       — Где ты был?! — рявкает она. — Где ты был, чёрт тебя дери?!       Утахиме ударяет его кулаком в плечо. Один раз, другой, третий — и вот она от души колотит его грудь кулаками, толкает, отпружиниваясь, потому что такую скалу такой Утахиме ни за что не сдвинуть.       — Успокойся, — цедит Годжо, грубо перехватывая её руки.       — Рассказывай! — кричит она, резко дёрнувшись. Чужие ногти больно царапают её кисти.       Запыхавшаяся, помятая и выжитая досуха, Утахиме прожигает Годжо таким злым взглядом, что он то и дело прожжёт в нём дыру.       — Утахиме, возьми себя в руки, — настороженно тянет Годжо. — Меня не было около минуты.       — Минуты? — давится воздухом. — Тебя не было охренеть как долго. Я не знаю… Двадцать минут? Но не минута, Годжо! Не минута!       — Утахиме, — голос спокойный, ровный. Его хладнокровие раздражает, заставляет закипать ещё больше. От того, что он не видит проблемы, не понимает этих эмоций. — Меня не было около минуты.       — Я… — Утахиме прикладывает ладонь к взмокшему лбу и прикрывает мокрые от духоты глаза. — Я думала, ты исчез. Думала, дом тебя забрал, переместил куда-то. Не знаю, разделил нас. Я думала, что я теперь… Я… — качает головой, отдёргивая руки и отворачиваясь. Это становится невыносимым, слишком острым, слишком сильным. Эмоции слишком яркие. Они сочатся через край из тела Утахиме. Годжо тоже это явно чувствует. Втягивает запах её взмокшего тела, считывает страх, злость, отчаяние. Но к груди не прижимает, по головке не гладит и даже не приближается.       И Утахиме этому ничуть не удивляется.       — Испугалась? — спрашивает он. Прямо, резко, без тени смущения. Спрашивает, зная ответ. Спрашивает просто потому, что хочет его услышать.       — А по мне не видно? — не врёт. Могла бы, но не хочет. Он прекрасно знает правду. Утахиме лишь себя дурой выставит. Гордость свою сохранять уже нет смысла, её дом растоптал в пух и прах. Роли давно распределены. Если для Годжо дом вызывает трудности, то Утахиме даже рыпаться в одиночку не стоит.       — Видно, — кивает. — Даже очень.       Она смотрит на него из-за плеча, обхватив себя руками. Несмотря на ужасную духоту, едва заметный холодок всё же бежит по её телу.       — Я бы тебя не бросил, знаешь, — тянет губы в мягкой улыбке. — Негоже мужчине бросать женщину одну в таком ужасном доме.       Утахиме хочет цокнуть языком, фыркнуть в привычной себе манере, но она на потеху самой себе ухмыляется.       — Ты улыбаешься. Уже лучше, — Годжо наклоняет голову набок, совсем чуть-чуть прищурив глаза. Утахиме поворачивается к нему лицом, но не успевает и слова сказать, как некогда мягкая улыбка и теплота в глазах сменяются студёным холодом. — Но есть кое-что, что будет похуже моей пропажи. Так что соберись, Утахиме.       Она замирает на месте и вскидывает брови.       — О чём ты?       — Ты сказала, что меня не было около двадцати минут, хотя меня не было около минуты. Я думаю, если мы отдаляемся друг от друга, то время замедляется. Ты что-нибудь почувствовала?       — Ну… — Утахиме сильнее сжимает фонарь. — Я слышала какой-то шепот и смех, и… Стены шевелились…       — Я ничего такого не видел, — перебивает Годжо. — И я не почувствовал замедления времени. У меня прошла лишь минута.       — Значит…       — Значит, дом реагирует только на тебя.       — Почему? — почти что шепотом. — Почему я? У меня нет никаких техник, я даже… Я ведь даже…       — Я не знаю, Утахиме, — на выдохе. — Не знаю, что ему нужно от тебя и почему ты. Я сам задаюсь этим же вопросом. Но есть кое-что, что ты должна увидеть.       — Ещё один финт?       — Он самый.       Годжо не церемонится. Говорит прямо, по факту, и смотрит так, будто кожу снимает. Утахиме знает: он ищет в чертах её лица готовность. Ждёт, когда толстая пелена испуга сойдёт с её глаз вместе со слезами. Ждёт, когда она перестанет трястись и возьмёт себя в руки.       От пылкости до хладнокровия Годжо может разогнаться за секунду. Может обдать жарким дыханием, посмотреть с губительной теплотой, мягко улыбнуться, а в следующее мгновение обжечь мертвенным холодом. Утопить под глыбами льда в своих глазах. Порезать взор остротой челюсти, с силой сжатой от напряжения.       Годжо ничего не говорит, но взглядом давит. Утахиме по нему одному понимает его настрой. Тяжело сглатывает и расправляет плечи.       — Веди, — говорит и вытирает лицо тканью косодэ. Она за ним едва ли поспевает — эмоции резкие, реакция отменная, навыки запредельные, шаг быстрый.       Годжо кивает в сторону приоткрытой двери. Жестом приглашает войти. Утахиме судорожно сглатывает, светит вперёд и медленно заходит внутрь.       Каждый шаг выверенный, осторожный, точно она идёт не по грязному полу, а по очень тонкому льду. Годжо за её спиной; она чувствует его даже тогда, когда он в паре шагов. Он всё ещё рядом, и эта мысль иронично успокаивает. Он же успеет среагировать, да? Он успеет. Кто, если не он?       — Ну и что здесь? — тихо спрашивает Утахиме и вздрагивает, когда чувствует чужую ладонь на своём плече.       — Посвети прямо, — осторожно говорит Годжо. — На стену.       Утахиме тяжело вздыхает, когда сердце начинает бешено колотиться о рёбра, точно наравясь вырваться из грудной клетки. Оно пульсирует у неё в горле, в висках, в ушах. От напряжения предательски дрожат колени. Но всё это становится лишь каплей в море, когда она осматривает стену и понимает, что вот это — настоящее безумие.       Крепкие руки Годжо не дают ей осесть на пол. Он подхватывает её и прижимает к себе, пока Утахиме пытается выровнять судорожное дыхание. Воздуха в комнате слишком мало — он отказывается заполнять лёгкие, оттого она прикладывает ладонь к груди.       — Этого не может быть, — лепечет, роняя фонарь. — Не может… Это не…       Проглатываемое слово вырывается жалобным стоном сквозь стиснутые зубы. Утахиме чувствует, как все её внутренности закручиваются в тугой узел, как картина горит на изнанке век; как вспышка пронзительно вспыхивает в мозгу, болью отдавая в затылок. Желудок сжимается до точки, оттого хочется рвать.       — Дыши, — Годжо резко разворачивает её к себе и обхватывает ладонями лицо. Смотрит глаза в глаза — строго, прямо. Даже не моргает. — Дыши со мной, — повторяет он, встряхивая Утахиме.       Она делает вздох вслед за ним. Втягивает воздух носом, морщится от рези в сухой носоглотке, сквозь спазм сглатывает вязкую слюну.       — Не могу, — выдыхает, обхватывая кисти Годжо и царапая их ногтями. — Я не могу!       — Возьми себя в руки и дыши, — цедит он, не отводя взгляд. В Годжо нет и тени жалости. Лишь горячая сталь да цепкая хватка на щеках. — Дыши, я сказал!       Он опускает ладони на её острые плечи, сжимает их до боли и встряхивает. Утахиме громко ахает, пытается оттолкнуться, но Годжо не даёт ей отстраниться, подхватывая под поясницу. Утахиме с вымученным стоном утыкается лицом в его широкую грудь, жадно хватая воздух ртом.       — Вот так, — приговаривает он, оглаживая по спине. От этого касания хочется выть. —Вот так. Умница.       — Я устала, — сипло шепчет она, всем телом содрогаясь.       — Знаю, — шепчет, опаляя жарким дыханием щёки. — Надо держаться.       Ощущение живого человека рядом успокаивает. Помогает утрамбовать бешено скачущие мысли. Утахиме в его руках, точно в безопасном круге. Это и лечит, и убивает. Классическое человеческое — острая нужда в нём, как в единственном лекарстве от безумия.       А его здесь хоть отбавляй, оно в каждой молекуле воздуха, в каждом миллиметре стены. Оно везде, всюду; проникает до самой глубины и выворачивает наизнанку.       Упавший фонарь светит в сторону стены, где во всей красе развешены фотографии Утахиме. Она на них улыбается, смеётся, плачет. Она в караоке-баре, она в вишнёвом саду, она спит, она выпивает, она на семейном портрете, она рядом с ученикам, рядом с коллегами.       Стена увешана её фотографиями. Они большие, как картины в галерее, и на них отчётливо видно, что Утахиме делает. Каждое фото — кусочек её жизни. От самого детства вплоть до сегодняшних дней.       — Твою мать, — обречённо выдыхает Утахиме.       — Да, пожалуй.