Почему?

Он не знает, увидит ли его когда-нибудь. Он не знает, хочет ли увидеть. Когда-нибудь. Ко-гда—ни-будь Так запредельно далеко. Так нескончаемо близко к ни-ко-гда. Чего хочет Сатору? Ещё раз увидеть улыбку? Сугуру сейчас счастлив. В счастье Сугуру нет места для того, кто врет себе всю жизнь. В счастье Сугуру нет места для того, кто всю жизнь тратит на ебучий долг.

***

В счастье Сугуру… Нет места для Сатору.

***

Сатору оборачивается на улицах, как только замечает длинные чёрные волосы. Он выискивает среди всех глаз родные. Совершенно неконтролируемо. Машинально. Привычка.

***

Сатору ищет понимая, что не чувствует проклятую энергию Сугуру. Уговаривает себя перестать: это бесполезно, это слишком походит на саморазрушение, это слишком глупо, в конце-то концов.

***

И каждый раз все равно продолжает искать.

***

Сатору уверен: это не лечится. А если бы и лечилось, он бы все равно не стал. Сугуру для него слишком многое. Его же не выкорчевать, не изгнать. Пророс в подреберье так глубоко и тернисто, что обвил все кости. Сатору из раза в раз хочется откашляться, чтобы вырвать из себя Сугуру, чтобы перестать жить долгом, перестать вспоминать его каждое утро и представлять каждую ночь. Сатору до страшного хочется сбежать. А куда ему бежать? Сугуру его не ждёт.

***

Сатору знает, что это помешательство. Это нездорово и не здорово. Это похоже на яд. А Сатору… Сатору… Вряд ли у него есть силы сопротивляться. Ему казалось, что, если создать семью, если выстроить ее, словно карточный домик, место, куда он сможет вернуться, то все пройдёт. И по началу же правда проходило. И в начале же правда становилось легче. Легче, когда видел Мегуми. Легче, когда трепал его волосы. Легче, когда водил его по кафешкам, когда осторожно прижимал к себе, глубинно боясь, что Мегуми отшатнётся. Мегуми рос. Сатору оставался прежним. Когда семья перестала помогать, он не знает. Не следил. Ему казалось: это навсегда.

***

Так же казалось и с Сугуру.

***

Когда Мегуми начал понимать, что что-то идёт не так, Сатору репетировал улыбки дольше, чтобы те больше походили на настоящие. Стал обдумывать, что говорить, как себя вести. Работало это, конечно же, абсолютно в обратную сторону. И Мегуми с каждым днём смотрел все внимательнее, выискивал в движениях подвох, все чаще просил перестать играть кого-то. Мегуми всегда не нравилось, когда Сатору играл шута. А Сатору понял, что он весь из костюмной ткани соткан.

***

Однажды Мегуми спросил, что случилось. Сатору застыл. Онемел во мгновение, впаялся ногами в пол и судорожно начал бегать по ламинату глазами. Сердце, дурное, больное, сжалось, и легкие перестали впускать воздух. Это было страшно.

***

Когда Сугуру ушёл, было так же.

***

Но секунда прошла — Сатору нацепил маску беззаботного еблана и продолжил корчить из себя улыбку. Мегуми сморщился. Кажется, ему противно. Ничего. Сатору с собой тоже противно.

***

Когда Мегуми спросил во второй раз, Сатору отвернулся. Мегуми спросил в третий. — Все в порядке, — заученно вымолвил Сатору. — Я же вижу, что нет. Мегуми всегда был умным. Намного умнее Сатору.

***

Если бы кто-то уходил от Мегуми, он бы это заметил? Он бы стал разбираться? Стал бы просить выцедить правду? Начал бы утешать? Заботиться? И… Разве сейчас Сатору от него не уходит? Разве сейчас он не поступает так, как поступал с ним Сугуру? От этой мысли становится тошно. — Мне кажется, что попытки создать семью, получились ничтожными. Он не видит лица Мегуми, не знает, что именно промелькнуло в его глазах, как исказилось лицо. Но Сатору уверен, что это звучало больно. Как уверен и в том, что своими словами разрушил что-то в Мегуми. — Почему тебе так кажется? — спрашивает Мегуми ровным, почти холодным голосом, в котором все равно проскальзывают и горечь, и боль, и сожаления, и обида. В его вопросе так много всего, что Сатору хочется перерезать себя на части. Он ломает мальчишку. Он ломает его мальчишку. Челюсти сжимаются почти до хруста. Когда Сатору разжимает их, понимает, что выходит это с трудом. — Потому что… — голос хрустальный, но сильный. Тишина. Затем продолжение: — Потому что из меня никудышный отец. Возможно, эта фраза что-то исправит. Может, Мегуми станет легче от того, что Сатору сомневается вовсе не в нем, а в себе. По крайней мере Сатору на это надеется. — Почему? Сатору не может заставить себя обернуться. — Прости, Мегуми, — единственное, что удаётся прошептать. — Почему? Вопрос встаёт поперек глотки — Сатору не знает, о чем именно спрашивает Мегуми. О том, почему он извиняется? О том, почему молчит? О том, почему считает себя ужасным отцом? — Я думаю, что не справляюсь. — Почему? — Потому что во мне меньше тепла, чем вам с Цумики необходимо. Тишина. До ушей доносится маленький грохот: так отъезжает стул. Шаги становятся все чётче, и Сатору не успевает понять, как Мегуми уже перехватывает его руками. Становится тепло. Сатору разворачивается. Приседает. И обнимает Мегуми сам, крепче прижимая его к себе. Так близко, что становится нечем дышать. Мегуми одиннадцать. Он никогда не был тактильным. Сатору двадцать два. Он никогда не умел проявлять любовь.