Малина и фисташка

— Прошу, будь потише, и нас никто не услышит. Это настоящее безумие. Полный идиотизм. Абсурдное безрассудство. Это парковка. Здесь много машин, тут стоят камеры видеонаблюдения на каждом шагу, а еще буквально кто угодно может посмотреть в окно и все увидеть. Он сейчас думает абсолютно не той головой, которой должен. — Тшш. Молчи. Ничего не говори. Просто наслаждайся. Чан собственник. Самый настоящий и безоговорочный собственник. Ему нравится метить свою территорию, выставлять на показ то, что принадлежит только ему. А поэтому он кусает за шею, куда-то область яремной вены, слушает приглушенные стоны, и для него это лучше самой прекрасной музыки. Потому что звучит только для него. За его плечи цепляются, ногтями в кожу впиваются, в нем нуждаются. И от этого где-то внизу живота разгорается сверхновая. Чан срывает чужую рубашку, потому что она сейчас ни к чему, сминает мягкую кожу, носом проводит между ключиц, вдыхает сладкий запах малины. И чувствует, как у него кружится голова. — Ты все же пользуешься этим кремом для тела, который я тебе подарил. Мне приятно. — Его запах напоминает о тебе, когда тебя нет рядом. — Сейчас я рядом и никуда не ухожу. — Даже и не думай об этом. Чан языком ведет от ключицы к подбородку, снова прикусывает нежную кожу и стонет сладко, так, будто съел самый вкусный на свете десерт. Он целует сильно, интенсивно, так, будто делает это последний раз в своей жизни. Чужие губы сминает, ткань юбки на бедрах сжимает, трется непроизвольно, мозг говорит ему поскорее со всем разобраться и сбежать, пока никто не заметил. Но сердцу хочется оттянуть расставание на подольше. Чтобы навеки запечатлеть этот момент у себя в сознании, записать на бумаге, проживать сотни раз, исполняя новую песню на сцене. И вспоминать, как ему хорошо с любимым человеком. — Хочу... — Не говори. Я тоже. Чан кусаться любит, хоть сам себе и не признается в этом никогда. Он обожает последовательно и методично оставлять на коже след за следом фиолетовые синяки, напоминающие галактики. Ему нравится слышать, как рот ладонью зажимают, чтобы репутацию его не повредить. Подбородок. Артерия. Плечо. Ключица. Повторить все заново и спуститься к груди. Выверенная техника, приносящая удовольствие обоим. Но разве в этом есть хоть что-то плохое, когда от таких действий все тело вспыхивает яростным огнем? — Просто не хочется с тобой расставаться. Хочу побыть с тобой подольше. — Не был бы ты айдолом... Если бы Чан не был айдолом, они бы и не познакомились, наверное. А может, познакомились, но на него не обратили бы должного внимания. Так или иначе, Чан не жалеет ни о чем, ведь его жизненный путь привел его в эту точку. Точку истинного наслаждения и абсолютной гармонии с собой и любимым человеком. Трясущиеся руки расстегивают ширинку его джинс, пока Чан снимает с себя футболку. Он знает, как приятно быть кожа к коже, когда ничего не мешает запахам смешиваться, когда неприятная ткань не трется о голое тело. По его шее тоже проходится язык. Он чувствует, как чужие губы улыбаются. Хитро, по-лисьи, он знает. Он это лицо во снах видит каждую ночь. — От тебя пахнет фисташкой, Чанни. Малина и фисташка. Идеальное сочетание для какого-нибудь торта. Приторно-сладкого, от которого зубы будут болеть долго, возможно, аллергия появится, но это стоит того, потому что мимолетное наслаждение дороже последствий. — Все как ты любишь. — Люблю. И тебя люблю. По его телу мягко проводят руками, ногтями царапают пресс и спускаются ниже, под пояс дорогих боксеров, насквозь пропитанных потом и природной смазкой. По голове проводят сначала почти невесомо, но от этого уже искры перед глазами. Ему в изгиб плеча что-то мурлычут о страсти, любви, но у него такой гул в ушах стоит, что невозможно услышать ничего, кроме общего дыхания. Он видит, как рука подходит ко рту и острый язычок облизывает палцы. — Ты соленый, Чанни, знаешь? — Прости. Репетиция. — Ничего. Мне так даже больше нравится. Перебивает твою сладость. Рукой проводят вверх и вниз несколько раз, выбивая сдавленные стоны. Чан в шоке от того, насколько хорошо бывает, когда любишь и когда любят тебя. Чан проводит грубыми руками по мягкой коже бедер под юбку, бессовестно задирает ее, лезет куда-то за кромку трусов. — Чан... Надрывно так говорит. Будто от его действий вся жизнь сейчас зависит. Он двумя пальцами проталкивается внутрь, параллельно надавливая на клитор. Слышит, как дыхание на ухо становится прерывистее. Тело на нем дрожит, словно осиновый лист на ветру. Чану нравится контроль. Чану нравится, что его хотят. Чану безумно нравится чувствовать чужие зубы на своем плече. — Прости. Не получилось сдержаться. Так хорошо... Ты только не останавливайся, ладно? — Как пожелаешь. И Чан не останавливается. Задает размеренный, мучительно долгий темп, от которого искры из глаз, и пот струйкой течет по между ключиц. Чан слизывает эту дорожку, попутно стягивая бретели лифчика. Уж больно сильно хочется ему видеть все в первозданном виде. — Чан. Стоп. Я не хочу так. Хочу, чтобы ты... Из кармана он достает презерватив, зубами разрывает упаковку и раскатывает по ноющему без внимания члену. — Кажется, я знаю, о чем был "Drive". Чан смеется и целует в щеку медленно. Опускает чужие бедра на свои и шипит от удовольствия. Пальцы испачканные облизывает с какой-то поволокой в глазах и говорит довольно. — И все же ты слаще любой малины, любовь моя. С его члена привстают и садятся обратно. Сжимают его внутри, от чего весь воздух из легких выходит. Хочется только стонать громко, так, чтобы все вокруг знали, насколько ему хорошо. Но нельзя. А поэтому он глушит свои стоны в поцелуях, укусах, рваных выдохах, синяках на чужих ягодицах. От шеи уже живого места не осталось, а он все продолжает кусать, зализывать, словно прощения вымаливает за причиненную боль на грани с экстазом. — Смотри на меня. Чан начинает и сам под ритм подстраиваться, вбиваться бедрами в чужие. Тяжелый воздух наполнен звуками кожи об кожу. Вокруг них будто завеса — за пределами этой машины нет ничего: ни проблем, ни страхов, ни слухов. — Я люблю тебя. Говорит куда-то в уголок губ и пытается ловить мимолетные поцелуи. Иногда зубами стукается, но нет никакой неловкости от этого. Это чистая страсть. Сильнейшая похоть, не дающая шансов спастись. Чан чувствует, как чужая хватка на плечах становится сильнее, как правильно вокруг него сжимаются, как судорожно вдыхается воздух у его уха. Ему и самому осталось совсем немного пары толчков достаточно, чтобы сойти с ума и закончиться как человек. Приятная судорога сводит все мышцы в теле. В эйфории они целуются лениво, еле сплетая языки и глупо улыбаясь. У Чана вся спина и плечи в царапинах, которые щипят от пота. Но об этом он подумает потом. Он толкается еще пару раз, заставляя их обоих зашипеть от сверхчувствительности. Очень не хочется одеваться. Очень не хочется уезжать с парковки и оставлять свою любовь на автобусной остановке. Очень не хочется каждую секунду проверять телефон, чтобы удостовериться, что родной сердцу человек добрался до дома целым. Чану каждый раз хочется остановить те кроткие секунды, когда они рядом. Жаль, что такое возможно только в книгах. Они как фисташка и малина — странный, но удивительно хороший дуэт. Мелодия из инструментов, казалось бы, не сочетающихся вместе. Чану очень хочется быть правильной мелодией в чужой жизни. Любимым вкусом. Нужным моментом. Ему хочется дышать чужим кислородом, чтобы чувствовать себя живым. Ему это нужно. Пусть это и неправильно.