𝐀𝐯𝐞 𝐯𝐞𝐫𝐮𝐦 𝐜𝐨𝐫𝐩𝐮𝐬

Ветер пронизывал заброшенное здание, свистя в проёмах разбитых окон и разнося запах гнили и запустения. Хана отчаянно пыталась вырваться из цепких рук Асаки, гадкого прислужника школьной стервы, но он держал крепко, не давая даже пошевелиться. — Отпусти меня! — кричала она, захлёбываясь слезами бессилия. — Что вы делаете?! Прямо перед ней Кийоми облила керосином и подожгла перепуганного мопса — её любимого Оками. Он метался в багровых языках пламени и истошно скулил под противный ядовитый смех. Хана забилась в истерике, пока слёзы застилали глаза, но не слух — отчаянный визг разрывал ей сердце на части. Она вырывалась, царапалась, кусалась, но Асаки держал её мёртвой хваткой. — Нет! Оками! — закричала Хана, осознавая, насколько бесчеловечными были эти двое, раз убивали невинное животное на её глазах. Она готова была отдать всё, лишь бы спасти его. Наконец, вырвавшись из хватки, Хана бросилась к костру. Она скинула свой пиджак и принялась яростно сбивать пламя, не обращая внимания на боль от касающихся ожогов. Ей удалось потушить огонь, но было слишком поздно. Оками лежал неподвижно и больше не подавал признаков жизни. Его небольшое тельце обуглилось, превращая и сердце Ханы в сгоревший кусок мяса. — Нет… Она разрыдалась в голос, падая на колени и прижимая к себе бездыханное тело мопса. Сломалась. В тот момент в её душе оборвалось всё без остатка, оставляя внутри лишь пепел сгоревших надежд. На этаж неспеша поднялся Като. Он остановился, окинул взглядом происходящее и, поняв, что произошло по истерике Ханы и довольным лицам Кийоми с Сейшином, обречённо нахмурился. — И зачем позвала? — спросил он у Кийоми равнодушно, — даже обугленное тело собаки не вызвало в нём эмоций, — но даже не дал возможности ответить, сразу продолжив. — От вас, как всегда, слишком много шума. Переведя взгляд на несчастную Хану, обнимающую труп собаки и плачущую навзрыд, он лишь покачал головой. Она ему даже нравилась. Хироши считал её милой и доброй, симпатичной. Но она была для него не настолько важна, чтобы защищать от своих друзей-обидчиков, утешить или хотя бы раскрыть правду кому-то из преподавателей — ему бы поверили и приняли меры, в отличии от Ханы. Девушка подняла на него полные отчаяния глаза. Она ждала помощи, надеясь на каплю сочувствия хотя бы от него, но Като ничего не сделал. Как и всегда. «С меня хватит…» Поняв, что ей никто не поможет, а Ран уже несколько недель как находился в колонии для несовершеннолетних, из-за чего она и так держалась из последних сил под гнётом издевательств и отсутствия общения и приятных моментов с единственным другом, Хана неуверенно поднялась на ноги. Всё ещё прижимая к себе тело Оками, она подошла к краю крыши и посмотрела вниз. Там была пустота, манящая своим блаженным спокойствием и освобождением от всего плохого. И хорошего в том числе, но это уже считалось ценой свободы. «Прости, что оставляю тебя, папа…», — мысль об отце обожгла сердце, но не вытащила из петли. — «И ты, Ран. Прости, что я такая слабая…» На лице появилась лёгкая печальная улыбка, а ясные глаза навеки закрылись. Больше не раздумывая, Хана сделала шаг вперёд. На мгновение ощутила себя вольной птицей, летавшей по бесконечному небу, а затем разбилась с глухим звуком, сбросив с себя оковы жизни. Кийоми, Асаки и Като, переговаривающиеся всё это время, — точнее, слушавшие возмущение Кийоми, — переглянулись. Кийоми и Асаки, спуганные тем, что натворили, поняли, что теперь им точно не избежать наказания. Като лишь нахмурился. Хану было жаль, но он никогда не вмешивался в чужие дела и не планировал делать это и теперь. Хана ему нравилась, но не настолько, чтобы рассказать правду и наказать её обидчиков. Поэтому это и сделает кто-то другой. Кто-то, кто боготворил Хану и раз не смог защитить, то хотя бы отомстит тем, кто довёл его свет до гибели во тьме.

***

Ран привёз Эмири домой и на этот раз не закрыл в комнате, а предложил подождать в гостиной, пока он кое-что сделает. Ей ничего не оставалось, кроме как согласится. И хоть сбежать захотелось сразу же, как Ран скрылся за дверным проёмом, чувство самосохранения и держащийся на волоске здравый смысл твердили, что он заметит и догонит ещё до того, как она покинет территорию особняка. И тогда в этот день умрёт на одного человека больше. Зайдя в свою спальню, скрытую от чужих глаз уже очень давно, Ран обратился к стене, плотно увешенной фотографиями и рисунками Ханы от потолка до пола. Каждая чёрная рамка с золотыми узорами хранила в себе особые моменты, которые собирались в карту их общих воспоминаний. — Теперь ты можешь спать спокойно, мой свет, — обратился он к самому большому портрету — на нём Хана улыбаясь и глядела точно в камеру, когда Ран делал снимок на память. — Я наконец-то нашёл и отомстил всем этим мразям. Жаль только, что это самое незначительное, что я мог сделать… Ещё раз обведя стену взглядом, будто каждый рисунок и фотография уже давным давно не были вытатуированы на подкорке памяти, он вышел и закрыл дверь на ключ, ровно как и когда-то давно закрыл своё сердце. В зале уже ждала Эмири, сидя за пианино и не решаясь прикоснуться к клавишам — ей никогда не хотелось играть на музыкальных инструментах, а к пианино она относилась ровно, но теперь синонимом к этому инструменту стало отвращение. — Долго ждала? Ран бесшумно подкрался и обнял сзади, но девушка выпуталась из его рук и оттолкнула. Отвращение было не только к пианино. — Не прикасайся ко мне, — прошипела она, глядя в глаза напротив с ледяной ненавистью, и Ран даже опешил на мгновение. — Ты убил мою подругу. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тихим тиканьем часов и её сбившимся дыханием. Ран, словно не чувствуя ни раскаяния, ни усталости после всего, что произошло, взял руки Эмири в свои и опустил на клавиши. Инструмент издал режущий слух аккорд, диссонирующий с тишиной, и Эмири непроизвольно вздрогнула. Она попыталась отойти, но Ран крепко держал её, пока его глаза горели нездоровым, лихорадочным огнём. — Не двигайся, — прошептал он, и в его голосе прозвучала такая властность, такая нескрываемая угроза, что Сиратори невольно подчинилась, затаив дыхание. — Сыграй мне что-нибудь. Он стоял вплотную, его бедра прижимались к её спине, и Эмири чувствовала его жаркое дыхание на своей шее. Она не понимала, чего он хочет, но чувствовала, что сейчас произойдёт что-то ужасное. Снова. — Я не хочу, — прошептала она. Ран молчал несколько томительных секунд, словно обдумывая ответ или готовя новую, ещё более изощрённую пытку. А затем его голос изменился. Он утратил игривые нотки, став тяжёлым и серьёзным. — Играй, — повторил он, надавливая на её пальцы. Эмири, повинуясь его воле, начала медленно перебирать клавиши, извлекая из инструмента хаотичные, полные тревоги и напряжения звуки. Ран прижимался всё ближе, его дыхание обжигало кожу противным душе и нежным телу трепетом, и она с отвращением чувствовала, как он возбуждается. Его губы коснулись её шеи, спускаясь всё ниже и ниже. Рука скользнула под футболку, очерчивая дрожащий живот и спускаясь к бёдрам. Эмири попыталась отстраниться, но Ран держал её мёртвой хваткой, не давая пошевелиться. Тогда она сжала ноги как можно сильнее, но вызвала лишь смешок и ещё больший напор. — Не смей.., — шептала она, но Ран не слышал её сопротивление, а если и слышал, то игнорировал. Он сорвал с неё одежду, и прохладный воздух коснулся обнажённой кожи, вызвав непроизвольную дрожь. Но это была не дрожь возбуждения, а отвращения и ужаса. Он будто питался её эмоциями, наслаждаясь её унижением, и это доставляло ему чудовищное удовольствие. Поэтому и не собирался признаваться, что сердце принадлежало не Саяко, а всего лишь самой лёгкой жертве его мести — судье, который просто взял и закрыл дело Ханы, прислушавшись к продажному адвокату. Ран живьём разрезал его на части и скормил волкам, вырезал сердце и держал его для Като — любящего старшего брата, который берёг свою младшую сестру и школьную подругу, в будущем ставшую невестой, ограждая их от всяких неприятностей, как и их ручного пёсика Асаки. Но Хану от них не уберёг и просто наблюдал, ничего не делая и даже в какой-то степени поощряя. Он продолжал целовать Эмири, лаская её тело и оскверняя душу. Она вдруг почувствовала, как внутри её существа что-то обрывается, как тает и растворяется последняя надежда, когда Ран всё же развёл её ноги и проник внутрь с лёгкой болью, прижавшись так близко, что они практически слились в одно целое. И пока они занимались этим актом отчаяния и безысходности, в полицейском участке, где уже находилась Саяко, безутешно рыдающая теперь и о пропавшем брате, с которым даже не общалась последние несколько дней из-за по глупости потерянного телефона, снова появилась мать Эмири, отвлекая внимания детектива на себя. — Госпожа Сиратори? — обратился к ней Шимизу, и Саяко сразу же перевела красные от слёз глаза на женщину, являющуюся матерью её давно пропавшей подруги. Была бы девушка в лучшем состоянии, точно высказалась бы о том, каким именно родителем считает её, раз даже пропажу заметила аж через несколько месяцев. — Я кое-что вспомнила.., — неуверенно начала она, и Тоши, помощник детектива, любезно поставил ей ещё один стул. — У Ханы был друг, — оборванная ниточка клубка из загадок появилась на виду. Оставалось только ухватится и потянуть. — Этот мальчик пришёл ко мне спустя несколько лет после её смерти и обвинял меня в том, что я ужасная мать, — женщина прикрыла рот ладонью, борясь с дрожью в голосе, а сидящая рядом Саяко была бы не против вставить ядовитый комментарий в поддержку этого обвинения. Тело Эмири будто нагревалось, и в то же время она ощущало лишь холод, словно впадала в беспамятство. Она отключается, больше не чувствуя ничего, кроме пустоты, пока Ран делает с телом всё, что ему заблагорассудится, выжимая из него все соки и выпивая их без остатка. Но в тот момент, словно яркая вспышка молнии на бездонном чёрном небе, ей в голову пришла мысль. Шпилька. Та самая. — Во время нашего разговора из комнаты вышла Эмири, и когда этот мальчик заметил её, его злое лицо сразу же стало ласковым, — рассказ, сотканный из старых воспоминаний, пустил дрожь по телу женщины. То юношеское лицо со шрамом и дикие животные глаза хотелось забыть, как страшный сон. — Видимо, он принял её за Хану и хотел подойти, начав звать по этому имени… Не подавая виду и давая Рану продолжать ласкать себя и выбивать из горла приглушённые отсутствием хоть каких-то ощущений стоны, она дождалась момента, когда он развернёт её к себе и посадит на клавиши. Покажет своё лицо, которое так долго скрывал и явно скрывал бы дальше, если бы Эмири сама не сорвала маску. — Я вытолкнула его в подъезд и сама вышла за ним, закрыв Эмири в квартире. А он рассмеялся. Этот смех будто не принадлежал подростку — слишком странный, безумный, — Сиратори вытерла проступившую влагу с лица тыльной стороной ладони. Момента, когда вклиниться между бёдрами, сжимая их пальцами, и спуститься к шее, а затем и груди, оставляя на горячей коже следы своих поцелуев и укусов, которые хотелось свести раскалённым клеймом. — Он сказал что-то? Что было дальше? — детектив монотонно постукивал кончиком ручки о стол. Предчувствия скорой разгадки не покидало его с момента, как начался этот рассказ и в деле начал фигурировать пока неизвестный мальчишка. Момента, когда удовольствие Рана смешивалось с предвкушением Эмири, не находя точек соприкосновения между причинами зарождения этих чувств. Пока он был поглощён физическим удовольствием от их близости, а она — предвкушением того, как это завершится. — Он сказал, что раз я не смогла уберечь Хану и вырастить в ней силу, — в горле стал ком, и пришлось откашляться, чтобы продолжить. — То не смогу уберечь и этого ребёнка. Поэтому однажды он придёт за ней, и уж её он точно воспитает правильно… Эмири медленно подняла руку и незаметно вытащила шпильку из волос, чувствуя, как с падением прядей на плечи разрушается последняя стена, сдерживающая её безумие, и яд заполняет сознание, проникая в каждый его уголок. Ран, ослеплённый вожделением, не заметил её движения. Он продолжал целовать её, бормоча какие-то бессвязные слова и чувствуя себя так хорошо, как не мог последние десятилетия. — Вы хотите сказать, что он угрожал однажды забрать Эмири? — в разговор, охваченный кабинетом детектива, впервые вмешалась Саяко. У неё от услышанного волосы встали дыбом, а руки затряслись. — Да, — Сиратори обречённо кивнула и протянула детективу небольшой кусок бумаги с кривоватой надписью. — После этот он ушёл, но назвал свой адрес на случай, если я сама захочу отвести Эмири к нему… — Ты прекрасна, Хана, — прошептал Ран в шею своему новому свету, угасающему на глазах. И это стало последней каплей и трещиной в стене, державшей сознание Эмири от полного погружения в хаос. Она опустила стеклянный взгляд на Рана, больше не чувствуя ничего, словно он был бестелесным призраком, с исчезновением которого в мире не изменится ровным счётом ничего. — Помогите найти мою дочь, пожалуйста., — мать Эмири залилась горькими слезами, протягивая адрес. Ей не хотелось думать, как издевались над её ребёнком, если он вообще всё ещё жив. — Она может быть там прямо сейчас. Он может мучить её… И тогда, собрав последние силы и переступая все свои пределы морали, Эмири вонзила шпильку ему в шею. Ран вздрогнул и замер. Его глаза расширились от удивления, а на губах появилась слабая улыбка. Он попытался что-то сказать, но вместо слов из его горла хлынула кровь, пачкая безэмоциональное лицо Эмири. Она смотрела на него не моргая, словно не могла поверить в собственный совершённый поступок, но в то же время считала поверженного Рана самым реальным из всего, что пережила в этом проклятом особняке. Она наконец-то одержала победу над своим мучителем. Над Волком. Волком, что даже не смог произнести последние слова. Но Эмири показалось, что его губы шевелились, складываясь во фразу: «Такая же, как я». Он повалился на неё, безжизненным телом прижав к клавишам. Пианино издало прощальный, диссонирующий аккорд, и кровь капнула на белые клавиши. В тот момент Эмири почувствовала, как освобождается от этого кошмара, погрязая в новом. Созданном уже её собственными руками, которые пришлось обагрить кровью. — Такая же, как ты., — слабо сорвалось с её губ, сложенных в кривую улыбку. Теперь Эмири действительно напоминала Рана. Волка.

***

Удостоверившись, что Ран точно умер, и его извращённое влияние на Эмири на этом закончено, она быстро обтёрла лицо и руки от крови, не сумев стереть до конца. Накинула на плечи первую попавшуюся одежду со шкафа в гостиной, что являлось лёгкой ночнушкой, судя по всему, когда-то принадлежавшей Бланш, схватила грустно поскуливающего Моцарта и кинулась бежать из этого проклятого места, замерев лишь на мгновение перед зеркалом у самой входной двери. В отражении Эмири видела кого угодно, но не себя. Будто в отражении была не она. Не её истинное тело. Но на самокопания и размышления не было времени. Она покинула поместье под приглушённый вой волков, будто оплакивающих хозяина, и побежала по пустой просёлочной дороге, молясь о том, чтобы хоть кто-то увидел её и вышел навстречу, вызвал полицию и скорую — ноги начали болезненно ныть из-за быстрого бега и груза в виде подросшего мопса. Но ночная улица, как на зло, была абсолютно пуста. Только на одном из поворотов, когда Эмири выскочила на дорогу из зарослей, её чуть не сбил автомобиль, только испугав звуком резкого торможения шин и вынудив опереться на капот, чтобы перевести дыхание. — Вы в порядке? — из автомобиля сразу же вышел детектив Шимизу, но замер, когда Эмири подняла голову, являя новую себя в свете фар. «Нашлась». В незнакомке детектив сразу же узнал пропавшую девушку, но такое её состояние и вид предвидеть никак не мог. Размазанная по рукам, лицу и даже светлой шерсти собаки кровь, безумство в глазах и тихий голос, хрипом разносивший «Наконец-то» дали понять только одно. «Вот и конец», — Эмири хохотнула, хотя подозревала, что обернувшееся может стать началом чего-то большего, и до конца ей ещё очень и очень долго. Но теперь она уже не жертва и ею больше быть не согласна. «Она не в порядке», — сразу же решил Шимизу, будучи точно уверенным в том, что проиграл. Опоздал и не смог вовремя найти и помочь несчастной девушке, ставшей жертвой психопата. Теперь же перед ним стоял уже другой, переродившейся из ужасов и крови человек, чья истеричная улыбка была не столько от пережитого ужаса, сколько от радости победы и вкуса крови. Он понял, что перед ним хоть и не серийный маньяк, которого он так долго искал, но всё же новый убийца. Новое чудовище, рождённое месяцами ужасов мести, кровью и смертями. Чудовище, созданное другим чудовищем.