Журавль плачет в Цзюгао, и этот звук слышен в небе.

— Ци-гэ, справедливо ли, что журавль садится лишь в домах богатых чиновниках? Если я тоже хочу счастья и мира? — Разве Сяо Цзю не видит своего преимущества? Сяо Цзю сможет создать собственное счастье и не будет в должниках.

      Многие мечтают учиться в Хубейском институте изящных искусств. Это престижно, даёт прекрасный рывок в карьеру, это для утонченных людей. Учиться в прекрасных корпусах и говорить с талантливыми людьми, быть любимцем богов и родителей. Ты смог, ты не опозорил фамилию, твои отцы гордятся, а ты мажешь акварелью что-то несуразное. Люди смотрят своими оленьими глазами, рисуют, тратят жизнь, а потом живут на нищенскую зарплату, получают клеймо позора, а родители ходят в поисках красивой жены своим нерадивым сыночкам, которые только и умеют, что объедать стариков до костей.       Мужчине смешно. Эти неучи… ничего не могут без своих родителей, которые так мечтали о том, чтобы сыночка их обеспечивал до самой старости, а в итоге горбатятся на трутня. Скольких он повидал… и даже стерва Ци Цинци говорила, что он, безродный чужак, обскочит их всех, как кузнечик муху. Он смотрит на кривые работы, нет изящности и лёгкости линий, нет выраженных мазков, нет ощущения того, что человек делал это добровольно. Но это красиво. Чёртов Ло Бинхэ умудрялся быть таким прилипчивым, как сладость на тунхулу. Его хотелось выдрать с зубами, с ненавистью растворить в ядовитой слюне, хотелось задушить яркими кольцами змеиного хвоста. Его работа лишний раз напомнила о собственной беспомощности, о собственной зависти. О том, что Шэнь Цзю игнорируют. Игнорируют два месяца.       Через месяц Чуньцзе. Учитель каллиграфии уже успел приготовить и планы на этот праздник, чего не делал с самого детства. Обычно этим занимался другой человек. Обычно, Шэнь Цзю ничего не делал, принимал как должное. В этом году он взял все на себя. В первый раз в своей долгой жизни, он уже ждал тёплой улыбки и мягких глаз, что будут щуриться в тихой атмосфере праздника. Шэнь Цзю отсчитывал дни. У него тридцать дней. Он не изменит ни одной традиции, всё будет ровно так, как было из года в год.       В аудитории тихо. Совсем как дома. Эти два месяца всё шло слишком тихо. Так никогда не было. Но дома играл глупый винил, в соседней комнате тихо спал названный брат. Он тяжело болел в начале этого года. Весь посерел, и это так неудачно совпало с новым потоком бездарей. Графичные брови хмурятся, Шэнь Цзю уже представляет, что его брат-бездарь опять спит на диване или сонно клюёт еду. Это казалось неправильным, но потом ядовито-зеленые глаза замечали огромную стопку сочинений. Конечно… Ци-гэ никогда не умел о себе думать, просто перерабатывает, а сам улыбается. Он растягивает бледные губы в майской улыбке, его щёки окрашиваются в приятный оттенок лепестков яблонь и нежной мякоти персика.       Шэнь Цзю думает о том, как брат ест эти персики, как они мягкой, шелковистой шкуркой обводят бледные губы, как их незаметный сок обводит ранку за ранкой, как белоснежные зубы бьются о древесную косточку. Персик. Сводный брат похож на этот нежный плод. Весь мягкий и нежный, сладкий, его узнаешь по аромату, по текстуре. Но стоит вгрызться в эту мякоть, как зубы раскрошатся о косточку, о косточку с настоящим ядом. Шэнь Цзю, как поэт и художник, не может не замечать, как старший брат красив. И как он нежен ко всем. Даже к идиоту Лю Цингэ, что умеет только на камни руку поднимать. Эти кисти…       Эти белые кисти, как перья, касаются сильных плеч, идут по предплечьям. Ци-гэ невинный. Он мил с Цинхуа, что едва без заикания может попросить лишние учебники. Шэнь Цзю на это смотрит. Шэнь Цзю анализирует. Шэнь Цзю понимает, что что-то не так. Это неправильно, но белый свитер Ци-гэ стал серым. Таким грязным, будто сам мужчина находится во сне. Он смазывается в сознании, но потом Ци-гэ оборачивается и его лицо поразительно чёткое, полное сострадания, нежности и любви к своей работе.       Рукописи учеников летят в ящик стола, а учитель каллиграфии смотрит в WeChat. Брат ничего не ответил. Опять спит? Это так не похоже на него, спать днём. Хотя нет, на улице постепенно сгущаются сумерки. Возможно, Ци-гэ вымотался. Перед праздниками всегда много суматохи, а вздорный Сяо Цзю никогда не подставит плечо. В душе он лелеет каждый момент, но обида заставляет отравлять жизнь дорого человека. Смотри, чувствуй, нуждайся во мне так, как я нуждался в тебе. Но Ци-гэ не нуждается, но включает пластинки, он проверяет под них отчёты и сочинения.       Фигура в чёрном пальто спешит на автобус. Руки в карманах. Где-то далеко горит башня журавлей. Ненавистных для Сяо Цзю журавлей. Если бы он мог, то каждому свернул шею и заставил бы выпить нефти. Журавлей никогда не было рядом, когда они были так нужны. В городе журавлей ему их не удавалось видеть в живую. А он так мечтал, каждый год загадывал глупое желание увидеть белоснежную птицу с её умными чёрными глазами, чтобы эта тупая птаха защёлкала клёвом и указала путь в светлое будущее.

***

      День первый начинается с тихой мелодии и тихих шагов за дверью. Брат проснулся, а Цзю хочет его ударить стулом, чтобы он выключил свою дряную музыку. Она в его голове, это уже невозможно. Брат увлекается пластинками. Брат любит живую музыку. Брату нравится музыка, под неё он ходит плавно, делает рутинные занятия в молчании немого, но с профессионализмом всевидящего. Он готов жить в этом хаосе из музыки и движений, будто заколдованный идёт по торговым рядам, если слышит музыку, а Цзю его тогда бьёт посильнее по голове, потому что надоел до тошноты и кислого вкуса во рту.       В календаре появляется первый круг алой ручки. В этот день он должен составить точный расчёт всех денег на подарки и покупки. Финансами занимался Ци-гэ. Но этот год станет особенным. Он сделает все сам, своими руками посчитает деньги не только на свои копейки, но и вложится в их маленькую семью, не будет жмотиться и закрывать зарплату на ключ. А музыка в квартире продолжается, не умолкает. Всем друзьям Ци-гэ по конверту, себе и самому Ци-гэ. Музыка сводит с ума, брат не думает её выключать. Точный план закупок и походов в храмы составлен. Брат любит ходить в храм журавлей. Этот год станет особенным, в этом году и Сяо Цзю пойдёт в храм. А музыка играет, в коридоре такие шаги, будто кто-то танцует. Подарок заказан для Ци-гэ. Такой красивый чайный набор и три пластинки Дао Ланга, который так полюбился брату. Хотя сам Цзю считал, что этот человек поёт просто отвратительно. Даже тот же самый Яо Бу Яо получше будет, хотя тоже таланта ноль.       У музыка весь день льётся из комнаты Ци-гэ. И весь день мужчина за дверью учителя каллиграфии танцует в своём неспешном ритме. Он слышит вой Цзю от музыки, от шагов, но продолжает, сметая пыль с полок.       День второй уже идёт без музыки. Скорее всего брат ушёл к своему другу пить чай. Конечно, воскресное чаепитие, когда брат не возвращается домой и ночует у друга. Сяо Цзю забыл об этом. Ну что ж… значит он сможет сегодня посвятить день на создание и роспись конвертов. В квартире тихо, как и всегда по воскресеньям. Его никто не беспокоит. Он сидит за своим столом, растирает чернильный камень и золотой акрил. Брат всегда писал все ручкой, обычной черной, но с неповторимой любовью к каждому. Шэнь Цзю так не сможет, поэтому решил откупиться красотой. Красота же намного приятнее обычной ручки? Но кого он обманывает. Ему нравился конверт от брата именно с этой глупой черной ручкой и не очень складным текстом. Шэнь Цзю читал каждый конверт, так как из них двоих был грамотнее и мог отличить фальшивку от настоящих чувств. Но Ци-гэ каждое поздравление делал особенным. Таким особенным, что нос закладывало, а глаза щипали непрошенные слёзы.       Красавицу Ци Цинци он всегда одаривал приятным стихотворением, для идиота Лю Цингэ, который и писал-то с трудом, выбирал прозаическое поздравление. Для Цинхуа, проныры и лентяя, он рисовал милых животных и писал простое поздравление. Для своего лучшего друга — Му Цинфана — мужчина не ленился писать на языке цветов. Это была тупая игра, но Сяо Цзю её терпел, ведь таким образом смог правильно подобрать комбинацию духов и чая точно под своего брата, что редко говорил о своих желаниях и пристрастиях. И так было для каждого, наивный Ци-гэ, что дожил до своих тридцати с копейками, верил в любовь и доброту людей. Цзю не переставал напоминать ему, что это не так. Каллиграф не забывал смеяться или следить, как другие доводят брата. Пусть… Он же и его бросил, а сейчас пьёт чай со своим другом.       На конверте старшего братца появляются строки любимого стихотворения самого Ци-гэ — «Прощание с журавлем». Пусть не забывает, что любимые сердцем птицы — жестокие лицемеры.       А дальше пошла рабочая неделя с этими тупыми людьми, которые сорят деньгами. А у Ци-гэ поднялась температура. Так успокаивал себя весь день Сяо Цзю. Брат утром спал, такой бледный, будто его и нет, но куда он мог деться? WeChat молчал с поразительной мистичностью. Но Лю Цингэ забрал всё внимание тем, что никак не мог найти без их вечно услужливого Ци-гэ, где лежат какие-то бумаги и украшения для аудиторий. Ну что ж, пришлось наглого человека учить читать. Ци-гэ с ними слишком мягок: тут придёт, там подскажет, это сделает, то принесет, из-за этого задержится до поздна, а из-за этого забудет поесть. Ну а раз брата нет, то никто не запретит своей майской улыбкой послать лицемерных ублюдков под кодовым названием «коллеги».       Сяо Цзю приходит домой. Заглядывает в гостиную. На их диване спит Ци-гэ. И учитель каллиграфии расплывается в улыбке, присаживается на корточки. Мужчина перед ним бледен из-за темноты, едва слышно его дыхание. Где он жил после выпуска, чем питался? Почему он искренне любит людей, улыбается своими сухими губами и прекрасными глазами, почему он позволяет всем брать себя за руки. Неужели у него была настолько прекрасная жизнь?       Нет.       Ци-гэ с первого их знакомства был таким. А теперь Сяо Цзю хочет сломать его. Сломать, как это и делают люди. Если ты будешь слишком милым, то люди не будут за тебя, они не будут любить тебя за теплоту и комфорт. Но это относится ко всем, кроме Ци-гэ. Этого человека любят все. Он окружен людьми со всех сторон, но сейчас рядом с ним только его младший братишка. И Цзю улыбается, укладывая голову на руки, утыкается носом куда-то в локтевые ямки и смотрит на спящего мужчины. В доме пахнет любимым одеколоном Ци-гэ: немного пряным и теплым, такая странная палитра. Чуть горчит на языке, но в голове приторная сладость, которая перекрывается морозной свежестью с перцем.       Он не такой. Он жесток, и как бы Ци-гэ ему не улыбался, он никогда останется с ним. Он улетит ввысь, будет смотреть со своего постамента примерного гражданина теплыми глазами, а потом задохнется с сладкой ванили. Ни один человек не сможет быть доброй овцой в стаде своих же, рано или поздно кто-то кого-то поведёт на убой. И Шэнь Цзю с удовольствием покажет это брату. Но сейчас он волен спать. Больным нужен сон, так говорил Ци-гэ, даже если сам падал с ног от усталости.

***

      Ци-гэ пропадает на работе. Есть и пить чай приходится в одиночестве, сам Сяо Цзю закрывает свои зелёные глаза поздней ночью, когда брат ещё не приходит с работы, а открывает ровно по будильнику, а брата уже нет. Зато всегда есть холодная рисовая каша. Институт вовсю готовится к празднику: алые фонари по всему зданию, учащиеся уже представляют, как будут отдыхать. Неженки перетрудились! Хотя и сам Цзю с нетерпением ждал этих дней. У Ци-гэ всегда был план на каждый день, он был распланирован в нескольких сторон и под нужных людей. Например, первые пять дней они были только вдвоём. Не было детей и коллег, не было людей, что могли сорвать доброго Ци-гэ к себе днём, ночью или утром. Сяо Цзю мог сколько угодно канючить, ругать брата, мерзнуть на холоде, когда тот ходил в башню журавлей, ругать за глупые мультики, а вечером заставлял готовить ему вкусный ужин.       В эти дни они готовили. В эти дни Цзю чувствовал небывалое счастье. Его сердце всегда замирало, когда Ци-гэ неловко поднимал руки, когда пластинка начинала трещать надоедливой музыкой. И зелёные глаза смотрели с некой благосклонностью на каждый наклон. Брат скользил по их полу, волосы в хвосте непослушным ремнем били по лицу. Это были тайные танцы. Такое никому нельзя видеть. Шэнь Цзю жаден до ужаса. И он зол. Он ругается на старшего за корявость движений, за их глупую ритмичность. Ци-гэ глуп. Его надо направлять, Сяо Цзю тогда берет его за руку и ведет по всей гостиной. В сумерках зимы Ци-гэ выглядит по-детски наивным, когда идёт за ним.       А потом Цзю смотрит за спящим братом. Это его любимое занятие после каллиграфии и рисования. У того приоткрыты губы, а ресницы создают уродливый забор на щеках. Это так пленит, что Сяо Цзю всегда целовал эти губы мимолётными касаниями. И после этого ему становилось легче, ведь чтобы не происходило раньше, не повторится вновь. Пришел его черед делать людям больно, даже если этот человек — самый добрый и благородный мужчина, за которого каждая девица хочет выскочить замуж и нарожать деток побольше. Как не ему, Сяо Цзю, знать, что за маской милого Ци-гэ прячется бессердечный монстр.       Ци-гэ любит персики.       Он их ест на своей кровати, в комнате, куда сам Цзю никогда не войдёт, ведь это единственная дверь с ключом. Что там можно хранить, если даже Шэнь Цзю, змей их квартиры, спит в открытой комнате?       Он ест персики на диване, когда по телевизору идут передачи про историю разных стран. Цзю знает, что иногда персики слишком жесткие. И знает, хрупкие зубы брата болят после них, но Цзю предложит ещё, а Ци-гэ не откажется.       Он ест персики на кухне, когда приходит очередь готовить учителя каллиграфии. И ему нравится, когда Ци-гэ потом колет семечки и выбирает оттуда самую мягкую середину. Ядовитую середину. Но они продолжают покупать эти фрукты, а Шэнь Цзю их не пробует.

***

      Идёт десятый день плана. Перед зелеными глазами пакет персиков. Он их купил, потому что заметил, что дома чего-то не хватает. Брат занят работой, он приходит домой и спит, давно уже нет музыки в квартире. Они не говорили больше двух месяцев, не удивительно, что Ци-гэ забыл о собственных желаниях, но что в этих персиках такого вкусного?       Шершавая шкурка царапает язык и небо, а мелкий пушок липнет к языку. Как странно. Цзю хмурится и режет плод. Он думал, что откусить его будет легче, но есть целое пушистое животное он не собирался. Плод с хрустом ломается на две части, показывая мягкий центр косточки. Она хрустит на зубах, наполняя рот чем-то странным. Таким… противным. Но Шэнь Цзю проглатывает эту мякоть, нет волокон, как орех съел. За окном пошел снегопад.       Теперь же нож счищает шкурку. Она такая пушистая… Чуть колется во рту, но слюна помогает проглотить подобную гадость. Остаточная сладость жжет язык. Пока он прелести не понял, хотя Ци-гэ всегда это ел с наслаждением. Шкурка со второго персика отправляется в рот. Всё тот же пух, ничего вкусного и святого.       И тогда приходит черед мякоти. В ней много волокон, сок течет по рукам и подбородку. Мякоть застревает между зубов. Она кислит, а местами обжигает своей приторностью. Цзю выплевывает мякоть в мусор. Это отвратительно, нет ничего ужаснее этого приторного безобразия. Он обязательно покажет брату, что есть фрукты вкуснее. В список отправляются яблоки, клубника и бананы, драконий фрукт, алоэ и бамбук. Если брат ест такую мерзость, то неудивительно, почему он свалился в этом году с температурой. Сколько мякоти из косточек он успел съесть?

На столе пакет с персиками. В мусорке кость и нежная мякоть. За окном снегопад, а в небесах кричит журавль, затравлено смотря на мирское бытие.