Реквием по Лауду

Смех — это солнце: оно прогоняет зиму с человеческого лица.

Виктор Гюго

Лори постучалась в дверь ванной, намекая Луан, что они опоздают в школу, но та решила не обращать внимания. Юная комединатка продолжала глядеться в зеркало, добавляя в свой мейкап мима последние штрихи. Поначалу Луан было достаточно накрасить веки и добавить кое-какие детали вокруг глаз - минимум макияжа, чтобы люди поняли, что она включила «режим мима», если одного костюма мало. Впрочем, уже через пару дней с тех пор, как Луан начала погружаться в свою мим-личность, ей понадобилось гораздо больше макияжа, чтобы скрыть выразительные мешки под глазами. Луна все ещё верила, что Луан была первой, кто засыпал, и последней, кто просыпался. Наверное, она думала, что её соседка по комнате сейчас спит больше всех остальных. Луна Лауд еще никогда так не ошибалась. Луан надела берет и посмотрела на своё отражение. Мимы обычно использовали для лица белый грим в качестве основы, чтобы выделить на нём чёрные детали. Сама Луан никогда так не делала, ибо считала такую подготовку чересчур щепетильной. Но теперь, видя в зеркале своё бледное лицо, она смогла почувствовать всю прелесть контраста. Она медленно поворачивала голову из стороны в сторону, отчасти для того, чтобы проверить, хороший ли у неё макияж, отчасти просто для того, чтобы потянуть время. Затем Луан посмотрела на своё лицо в зеркале — чёрно-белое — глубоко вздохнула и попыталась расслабиться. Попыталась очистить свой разум, перестать думать обо всём этом. Ей просто хотелось сосредоточиться на том, что она хотела попробовать. Семнадцать. Всего семнадцать… Наконец девочка собралась с духом и попробовала сделать это ещё раз. Через две секунды её рука ударила стену. Она не могла в это поверить, не могла вынести очередной неудачи. Луан было нужно не заплакать прямо здесь, и она принялась глубоко дышать. Она не могла испортить свой макияж, не сейчас. Лори снова постучалась в дверь, требуя, чтобы сестра вышла из ванной и села в фургон, где все её уже ждали. Луан не ответила. Ей потребовалось двадцать секунд, чтобы вернуть своему лицу безмятежное выражение, после чего девочка наконец вышла из ванной. Лори ничего не сказала, только пошла следом, а Луан подхватила свой портфель и спустилась вниз. Спускаясь по лестнице, она услышала, как Линкольн разговаривал с мамой: — Вообще-то, это не роман, это будет больше похоже на… что-то типа личного дневника, понимаешь? — говорил он, сидя рядом с матерью на диване. — А ты…? — она вздрогнула, прижав кулак ко рту в попытке сохранить самообладание. — Я знаю, что хочу сказать, но плохо подбираю слова. Поэтому я хочу, чтобы ты помогла мне, мам, чтобы эти идеи в моей голове можно было записать. Типа, хорошо записать. Луан остановилась на последней ступеньке. Мать и брат ещё не видели её, очевидно считая, что все уже в фургоне. Комедиантка задумалась о том, что Линкольн только что сказал. Что он пытается написать? — Луан, опаздываем, — сказала Лори нетерпеливо. Голос старшей девочки предупредил Линкольна и маму об их присутствии, и оба они обернулись в их сторону. Они были явно удивлены, а Линкольн выглядел каким-то испуганным. Луан поняла, что брат хотел оставить все в тайне, и поэтому направилась к Фургзилле. Луан опустилась на последнее свободнее место. Оно было не самым лучшим, но комедиантка не обращала внимания на все его недостатки, какими бы они ни были. Рядом сидели близняшки и спорили, какая песня Бларни лучшая. Сзади Луна барабанила костяшками пальцев по стеклу машины, пытаясь подобрать ритм. Очевидно, ни она, ни Линн не смогли убедить родителей не отправлять их в школу. Луан воспользовалась дискуссией, чтобы взять приготовленный Линкольном завтрак, после чего направилась прямо к себе в комнату. Она с трудом его съела, не только из-за отсутствия аппетита, но и из-за того, что Луна ворвалась в комнату в сопровождении матери. Луан не хотела ни с кем разговаривать, поэтому взяла косметику и пошла в ванную. По правде говоря, Луан тоже не хотела идти в школу. Старшая школа была для нее адом, а каждый день в ней — настоящей пыткой. Но последняя неделя была намного, намного хуже, чем обычно, и не было ничего, что могло бы её убедить в том, что в ближайшее время всё наладится. Всё шло к худшему из всех возможных исходов… Луан прислонилась головой к окну и прикрыла глаза. Фургзилла была самым неудобным автомобилем в мире, настоящим оскорблением эргономики. Однако комедиантка вымоталась настолько, что заснула сразу, как только сомкнула веки.

***

— Лори! Лени! — эхом разнесся по дому пронзительный голос маленького мальчика. Снизу было слышно, как Линкольн открывал двери сестриных комнат и закрывал их, не обращая внимания на создаваемый шум. Луан Лауд сидела на диване перед телевизором и смотрела свой любимый мультфильм. Она оглянулась и её взгляд упал на спальню родителей, где спали мама и маленькая Люси. Луан боялась, что хлопанье дверей их разбудит; мать семейства была измотана, и Луан меньше всего хотелось, чтобы плач десятимесячного ребёнка нарушал её покой. — Луна! — продолжал звать тихий голосок, явно не осознавая ситуации в доме. Луан осторожно встала с дивана. Она поправила жёлтое платье и тихо направилась к лестнице. Подойдя к её подножию, девочка увидела, как её младший брат уже пытается спуститься вниз. Очевидно, он только проснулся, поскольку был одет в оранжевую пижаму, нёс с собой одеяло и маленького Зай-Зая, свою любимую игрушку. Линкольн тянулся вверх, чтобы достать до перил лестницы и делал по одному шагу за раз. В глазах Луан его сосредоточенное личико было просто очаровательным. — Тебе помочь, Линки? — спросила Луан так тихо, чтобы не разбудить никого, и так громко, чтобы младший брат её услышал. Линкольн поднял глаза, и его лицо засияло от волнения, когда тот увидел свою сестру. — Луан! Луан! — он не ответил на вопрос словами, а просто встал на месте с поднятыми руками, недвусмысленно намекая, что хочет на ручки. Сестра была рада исполнить его просьбу Луан поднялась вверх по лестнице и встала на ступеньку ниже Линкольна. Затем она подхватила брата под мышки и осторожно подняла. Тот сразу обвил сестру руками и ногами, словно детёныш коалы, и положил голову ей на плечо. — Мама и Люси спят, поэтому будем говорить шёпотом, — сказала Луан и пошла обратно к дивану. Она села перед телевизором, продолжая держать Линкольна на руках. — Где все? — спросил Линки, и его лицо приняло обеспокоенные черты. — В комнатах никого. — Папа с девочками поехали в торговый центр. Я захотела остаться и посмотреть «В поисках Немо», — сказала сестра и указала пальцем на экран, где показывали двух рыбок-клоунов в большом синем море. Линкольн ничего не сказал, только устроился на коленях у сестры поудобнее и крепко прижал к себе Зай-Зая. — Линки, ты в порядке? — спросила Луан, чувствуя, что младшего брата что-то беспокоит. — Мне приснился кошмар, — прошептал малыш, сжимая Зай-Зая в объятиях, его глазки мерцали страхом. — Я хотел, чтобы Лори и Лени рассказали мне сказку или Луна спела мне колыбельную, но их здесь нет. Луан чувствовала себя неудачницей. Линкольн был напуган, как и любой ребёнок четырех лет от роду, который проснулся из-за кошмара, и которому нужен был кто-то, кто его убаюкает и заверит, что всё будет хорошо. Однако рядом не оказалось никого, кто мог бы ему помочь; мама спала, а папа и остальные девочки были в торговом центре. Рядом была только Луан, которая понятия не имела, как подбодрить брата. Лори и Лени рассказывали одну из можества сказок, которые они знали наизусть, Луна пела Линкольну ласковую колыбельную, даже Линн могла убедить его, что с ним ничего не случится, пока она рядом, — может, даже уснув рядом с ним. Однако у Луан не было темперамента Линн и она не знала ни сказок, которые могла бы рассказать, ни колыбельной, которую можно было бы спеть. У Луан не было ни таланта, ни способностей, которые могли бы помочь Линкольну. Единственное, что она могла ему дать — это своё общество и надеяться, что этого будет достаточно. — Всё хорошо, Линки, я с тобой, — сказала Луан, обнимая братика. — «В поисках Немо» скоро закончится. Может, потом посмотрим «Тарзана»? Луан знала, что «Тарзан» был любимым фильмом Линкольна и Линн, и что в конечном итоге они оба всегда играли в обезьян и делали вид, что дом — это джунгли. Она была почти полностью уверена, что это поднимет брату настроение. И действительно, одно лишь упоминание о мультфильме заставило Линкольна улыбнуться. Он все ещё был расстроен, но это только начало. — Ладно, — сказал мальчик. Луан немного подвинула Линкольна, чтобы он мог удобнее сидеть у неё на коленях. Мальчик был подходящего роста для того, чтобы Луан могла свободно видеть экран поверх его белых волос. Тем временем, в мультфильме Марлин, отец Немо, рассказывал шутку: — …и тогда моллюск подумал и говорит морскому огурцу: «А ты только на закуску и годишься», — сказал Марлин, и остальные рыбы захохотали. — Я не понял, — нахмурился Линкольн. — Что смешного? — Ну, всю шутку мы не услышали,— пожала плечами Луан, — Но это был каламбур. — Что такое «каламбур»? — Игра слов. Это когда слова звучат похоже, но означают разные вещи, и это смешно, потому что они во всех случаях имеют смысл. Линкольн оглянулся и растерянно уставился на сестру. — Это как? — с недопониманием спросил он. Луан вздохнула. У неё не очень-то получалось объяснять разные вещи. — Ну, это типа как в шутке Марлина. Морской огурец — это животное, его нельзя есть. А огурец — это овощ, его есть можно. Дошло? Луан могла видеть, как крутились шестеренки в мозгу брата, пытаясь понять шутку. Когда он наконец понял, его лицо на мгновение озарилось удивлением, словно он нашёл сокровище. И тут же он широко улыбнулся, показывая небольшую щель между зубов. Звук его смеха был для Луан большим облегчением. — Дошло! — сказал Линкольн, хихикая. — Знаешь ещё каламбур? Разум Луан перебрал все каламбуры, которые она знала. А знала она их немного, это больше нравилось её отцу. Девочка пыталась вспомнить любую шутку, которую слышала в школе или по телевизору, но не смогла вспомнить ни одной. Она посмотрела на брата, который с нетерпением ждал шутки в надежде посмеяться. А ей хотелось его рассмешить... Взгляд Луан упал на Зай-Зая, и её осенило: — Линкольн, ты знаешь, почему Зай-Зай всегда сытый? Мальчик с растерянным видом уставился на кролика. С невинной улыбкой он сказал, что нет. — Потому что он всегда НАБИТ! Ха-ха, дошло? — Да! — сказал он, начиная аплодировать и еще немного посмеиваясь. — Потому что он игрушка, набитая пухом! — Именно! — Ещё, пожалуйста, давай ещё! Придумывать каламбуры было не так уж сложно, надо было просто как следует подумать. Луан задумалась над новой шуткой, которую могла бы рассказать. Она не была клоуном, но… клоуном… Точно! — Мне на встречу шли два клоуна, один из них меня толкнул, и знаешь, что я сказала? — спросила Луан с широкой улыбкой. — Ч-что? — засмеялся Линкольн в предвкушении. — Ну и ШУТ С ТОБОЙ! Ха-ха-ха, дошло? В этот раз Линкольн не мог смеяться тихо, и Луан пришлось зажать ему рот, чтобы заглушить смех. Братик всё понял и попытался замолчать, но не сумел. Луан была очарована. Она никогда раньше не шутила, поэтому ей не было знакомо то великолепное чувство, когда все смеются над твоим остроумием. Это чувство заставляло её гордиться, оно заставляло её быть счастливой. Ей нужно было заставить братика смеяться, нужно было придумать новый каламбур. И Луан начала думать. Стоп, а что у них было на обед?.. — Эй, Линкольн, слушай, — сказала она, начав смеяться даже до того, как рассказала шутку. — Что…? Пф… Что говорит сосиска, когда… когда злится? Линкольн тоже захихикал, видя, как сестра смеётся над шуткой, даже не закончив её. Предвкушение его распирало. — Н-не з-знаю, — ответил он. — КАТИСЬ ТЫ КОЛБАСКОЙ! Линкольн открыл рот так широко, как только мог, и разразился хохотом. Луан тоже не смогла удержаться и замеялась. Они оба пытались вести себя тихо, чтобы не разбудить маму, но ничего не вышло. От того, как безуспешно они пытались перестать смеяться, им хотелось смеяться ещё больше. Через две минуты и брат, и сестра катались по ковру с красными лицами и слезами на щеках. В конце концов, в их лёгких больше не осталось воздуха, что только усугубило ситуацию. Пытаясь отдышаться, Луан кое-что поняла: у её младшего брата был самый красивый смех в мире. Это была почти мелодия, множество резких звуков счастья, которые заставили её почувствовать величайшую радость. Она заставила брата забыть о страшном сне. Луан повернулась в его сторону. Тот лежал на полу и громко смеялся, держась за живот и запутавшись в одеяле. На лице малыша не было и намёка на беспокойство. Если это не было счастьем, то Луан не знала, что это такое. Всё, что она знала — это то, что глупые каламбуры осчастливили её младшего брата. Надо будет придумать ещё.

***

— Приехали, — голос Лори и внезапная остановка фургона разбудили Луан. Девочка выпрямилась и посмотрела в окно, в котором открывался вид на школьную парковку. Она поняла, что уснула, и попыталась вспомнить, снилось ли ей что-нибудь. Но единственное, что она вспомнила — это смех, похожий на ангельский. Луан часто снились вещи, связанные со смехом, поэтому, не придавая этому особого значения, она вышла из фургона вместе с Линн, Луной, Лени и Лори, и впятером они пошли к школе. — Детка! Далёкая фигура Бобби Сантьяго становилась всё больше и больше, пока вплотную не подбежала к Лори и не обняла её. — Как дела? — спросил он обеспокоенно, как только они разорвали объятия. — Я, э… ты знаешь… ужасно, — наконец призналась Лори, уткнувшись лицом в грудь парня. — О, детка… Парочка стояла посреди парковки, утешая друг друга, а сёстры пошли дальше. Если бы они не поторопились, то опоздали бы на уроки, и никто не хотел оставаться там и смотреть, как у их старшей сестры сдали нервы прямо на входе в школу. Они не хотели испытать то же самое. Они вчетвером продолжали идти, пока группа девочек в футболках с символикой разных футбольных команд не начала выкрикивать имя Линн, размахивая руками. Сестра-спортсменка вздохнула, попрощалась с сёстрами словом «увидимся» и пошла к друзьям, не проявляя особого интереса. Через несколько минут к Луне подошла группа девушек в юбках, высоких ботинках и рубашках любимых групп, которая схватила и практически силком потащила её в музыкальную комнату, рассказывая о новом усилителе, который был «абсолютно клёвым». Луан и Лени остались вдвоём, продолжая идти бок о бок. Их классы находились в другом конце школы, и звонок мог прозвенеть в любую минуту. — Луан, ты в последнее время особо не шутишь, так? — небрежно спросила Лени, когда они проходили мимо кафетерия. Луан не ответила. Ох уж эта глупая, рассеянная Лени. Почему она такая? Почему она не может просто игнорировать её, как остальных? Почему она такая прямолинейная? Порой Луан срывалась на неё, но сейчас она просто промолчала. — Знаешь, я хочу кое-что сказать, — сказала Лени, немного понизив голос, как будто ей было стыдно за эти слова. — Я никогда не смеюсь над твоими шутками. Никто не смеётся, потому что все они думают, что они плохие и раздражают. Луан сжала кулак. Что она пытается сделать? Довести её до слёз прямо посреди школы? — Но я так не считаю. Я не смеюсь, потому что… Ну… это потому что я их не понимаю. Я знаю, что ты всегда спрашиваешь, дошло до нас или нет, но мне неловко признавать, что я — единственная, до кого не доходит, — разочарованно призналась Лени. — Хотя я пытаюсь их запомнить, и когда мы остаёмся одни, прошу Лори их объяснить. И я думаю, что ты правда смешная. Может, остальным ребятам это не нравится, но я считаю, что это мило. Мило, когда ты пытаешься заставить нас улыбаться, особенно когда это нужно нам больше всего. Луан прибавила шагу. Ей хотелось как можно скорее добраться до своего класса и войти в него. У неё в глазах защипало, ей совсем не хотелось портить макияж слезами. Лени не ощущала времени. К счастью для шутницы, ей не пришлось предпринимать никаких манёвров, чтобы уйти от Лени. Когда они добравшись до самой многолюдной части школы, их окружили кольцом мальчики всех возрастов, они пытаясь увидеть Лени, предлагали ей отнести книги, сумку и даже её саму в класс. Воспользовавшись случаем, Луан вышла из круга и ушла подальше. Пока она убегала, мальчик чуть постарше задел её плечом. — Смотри куда прёшь, чокнутая, — презрительно сказал тот, сверкнув глазами, и пошёл своей дорогой. Луан тоже продолжила путь. «Чокнутая»... Этот наверняка был из баскетбольной команды, так Луан обзывали только они. Футбольная команда заклеймила Луан «Безумной Лауд», команда по лакроссу называла её просто «та сумасшедшая», а вся остальная школа знала её просто как «Несмешную Лауд». Луан было уже всё равно. Она была выше этого. Все могли называть её как хотели. Если она позволит им задеть себя за живое, они победят. Поэтому Луан просто их игнорировала. Каждый день.

***

Учебный день, как ни странно, прошел без эксцессов. Никто не затыкал Луан, не выбивал у неё учебники из рук, когда она шла на уроки, никто из сестёр не пытался её разговорить. Многого можно было бы избежать, если бы Луан просто молчала и обедала в библиотеке. Единственное, чего она не могла избежать — насмешливые взгляды, хихиканье и бормотание людей при виде её мимо-грима. Но опять же, Луан к этому привыкла. Люди постоянно смеялись над её внешностью. Наверное, они считали, что не носить короткие юбки — это преступление, а подтяжки и брекеты в их глазах не были последним писком моды. Луан понимала, что до красоты старших сестёр ей далеко, и постоянное напоминание об этом было делом не лишним. Каждый день. Куда бы она ни пошла. Луан написала Лори, что останется после уроков, чтобы позаниматься с подругой. Старшая сестра сказала, что всё в порядке и пожелала удачи, но они обе знали, что у Луан нет подруги, с которой можно было бы вместе учиться. Луан понимала, что это всего лишь предлог не возвращаться домой в фургоне. Вместо этого сестра-комедиантка решила прогуляться пешком после занятий. Так гораздо дольше, но зато она могла подышать свежим воздухом, отвлечься и отсрочить свой приход домой. Она не хотела возвращаться. Почему? Потому что понимала, что всё уже не будет таким, как раньше. Но Луан жила там и не могла вечно бродить по округе. Вскоре она вернулась домой, как раз вовремя, чтобы стать застать драму. Едва оставив вещи в комнате, девочка услышала, как открылась входная дверь и кто-то взбежал вверх по лестнице. — Линкольн, что стряслось?! — раздался внизу громкий и крайне обеспокоенный голос Лори. Сердце Луан пропустило удар. Она выбежала из своей комнаты и увидела Линкольна, который заходил к себе. Ей показалось, что она услышала какой-то металлический шум, но решила не придавать этому значения. Остальные девочки примчались через пару секунд, у старших были обеспокоенные лица. — Чувак, ты в порядке?! — спросила Луна, хлопнув дверью. — Всё в порядке… Ничего страшного, — сказал Линкольн, пытаясь успокоить сестёр, но те чувствовали, что брату больно и он как будто начинает плакать. — Линкольн, я вхожу, — сказала Лори, пытаясь открыть дверь. Но как бы сильно Лори не поворачивала дверную ручку, доступ в комнату был ограничен. — Линкольн! Ты подпер дверь кроватью?! — Мама купила мне запасной ключ, — пояснил тот. Сёстры обменялись растерянными взглядами. Линкольн потерял ключ от своей комнаты несколько лет назад, когда был один дома, и из-за этого на несколько часов был заперт в своей комнате, пока его не выпустили. В качестве наказания родители лишили его права запирать дверь на замок. Все сёстры были рады возможности заходить к брату в любое время, из-за чего практически всегда нарушали его личное пространство. Очевидно, что Линкольн поговорил с родителями и попросил их выдать ему новый ключ. Что он скрывал? — Линкольн, открой дверь, — строго сказала Лори. — Не могу. — Линкольн, открой дверь или Линн её высадит! — Нет! Не входите! — закричал брат из комнаты. — Я всё объясню, только не входите! Лола и Лана начали протестовать, но старшие сестры поняли, что у Линкольна была причина. Возможно, это было связано с секретом, который им всем приходилось хранить. Остальное уже было историей. Линкольн рассказал о Ронни Энн, обо всем, что произошло между ними накануне в то самое утро. Он не говорил, что хочет рассказать Ронни Энн о своей смерти. Вместо этого он просто сказал, что хотел пригласить её на конференцию по видеоиграм. Близняшки и Люси, казалось, поверили его лжи. Услыхав её, они все начали ненавидеть Ронни Энн. Как она могла подумать, что Линкольн мог сделать что-то подобное? Почему она не послушала его? Услышав стук в дверь, Линн пошла узнать, кто это. Это была большая ошибка. После драки девочек Линкольн отвёл Ронни Энн к себе в комнату и пробыл там до конца дня. Всем было любопытно, что происходит внутри, но Лори настрого запретила всем подсматривать и подслушивать. Луан тоже оставила их в покое. Она уединилась в комнате, пока Луна играла на гитаре в гараже. Включив компьютер, шутница проверила уведомления и увидела, что на её YouTube-канале появилось пять новых подписчиков. Она также проверила свой Facebook, отправила Лоле пять дополнительных жизней для игры в Candy Crush, и прочитала сообщение, оставленное на странице её проекта «Цирк да и только». Некая дама хотела нанять Луан для организации праздника в честь шестого дня рождения своего сына в следующее воскресенье. Она извинилась за то, что так бестактно поинтересовалась, и предложила доплатить за возможные неудобства. Луан посмотрела на свои коробки с оборудованием для шуток. Ей нужно было заменить набор фокусника, который она получила на Рождество, а моноциклу не помешала бы новая цепь. Деньги лишними не будут. Но к своей репутации Луан относилась очень серьезно, и никогда не согласилась бы на работу, если бы не была уверена, что приложит все усилия. Поэтому, прежде чем согласиться, ей нужно было кое-что попробовать. Луан встала и подошла к большому зеркалу, которое висело в их с Луной в комнате. Она глубоко вздохнула и попыталась сосредоточиться. Семнадцать. Поскольку всю свою жизнь Луан пыталась заставить людей улыбаться, она прочитала множество статей на эту тему. Согласно исследованиям, чтобы улыбнуться, человеку необходимо семнадцать мышц, это примерно шесть групп. Но чтобы улыбка затронула глаза, нужно было ещё минимум пять мышц. Это и отличало искреннюю улыбку от фальшивой. Глаза. То, что невозможно было подделать. Поэтому шутница сосредоточилась и попыталась подумать о чём-то хорошем. О своём первом выступлении перед публикой, о своём первом вирусном видео, о первом денежном чеке на её имя. Это вызывало у неё чувство гордости и поднимало настроение. Девочка закрыла глаза и сосредоточилась изо всех сил. Открыв глаза, она попыталась заставить себя искренне улыбнуться и увидела в зеркале результат. Луан немедленно ответила женщине, извинившись за плотный график, и порекомендовала обратиться к Гигглс, её подруге и коллеге. Остаток дня Луан провела в кровати, выходя из комнаты только чтобы поужинать. Ужин, как и в последние несколько дней, прошёл в тишине. Родители пытались поговорить с каждой из старших сестёр, спрашивали, как они провели время, но никто не хотел разговаривать, и мама с папой решили не давить на них. Им не хотелось очередной драки или вспышки гнева. Одна за другой, сёстры закончили есть, встали из-за стола и направились в свои комнаты. Луан встала первой и вновь улеглась на кровать. Часы показывали полдевятого вечера. Луна могла прийти в любой момент и играть на гитаре до девяти часов, потом лечь на кровать и через двадцать минут заснуть. Нужно было подождать всего один час. Час, который покажется вечностью, и в течении которого худшие мысли возьмут над Луан верх. И действительно, Луна вошла в комнату примерно через десять минут после Луан. Закрыв дверь, она глубоко вздохнула и прислонилась к стене, закрыв глаза и прижав руку к груди, в том месте, где было её сердце. Луан лежала лицом к стене, но могла видеть сестру краем глаза. Она знала, что Луна и остальные девочки, которые знали о состоянии Линкольна, страдали от него также тяжело. Снаружи они все притворяются, что всё в порядке. Но в уединении своих комнат, где младшие сестры их не видели, они все давали чувствам волю. Притворство отнимало слишком много энергии. Им пришлось подавить столько слёз, скрыть столько эмоций. Луан было легче всего. Она была в образе мима, и никто из младших сестер не задавался вопросом, почему Луан молчит или почему она такая грустная. Они верят, что она готовится к очередному выступлению. Они были рады, что им больше не приходилось терпеть её каламбуры. Шутница представила, как близняшки обсуждают её игру в молчанку: "Как думаешь, почему она так странно себя ведёт?" — спросила бы Лана. "Кто знает? Может, скоро какой-нибудь дурацкий конкурс мимов", — равнодушно ответила бы Лола. "Зато мы больше не слышим её плохие шутки!" "Ух, правда. Наконец-то она заткнулась". И обе с облегчением бы рассмеялись. Будучи маленькими, близняшки очень любили шутки Луан. Раньше каламбуры казались им очень остроумными и забавными. Луан начала вспоминать те времена, когда семья ещё любила её шутки. Она помнила, как младшие члены семьи катались по полу, а старшие едва сдерживали смех. Но больше всего Луан думала о Линкольне. Он — тот, ради кого она в первую очередь начала свой комедийный путь. Её единственный брат, её сияющая звездочка. Луна выключила свет, взяла гитару и села в кресло у окна. Луан продолжала смотреть в стену, но чувствовала силуэт сестры, освещённый уличным фонарём. Услышав играющие аккорды, Луан закрыла глаза. Луна была её самой близкой сестрой, она любила её и, хотя не была меломаном, ей нравилось слушать, как Луна играет на гитаре или любом другом инструменте. Луан была её главной поклонницей, и любая мелодия, которую играла Луна, нравилась ей. Поэтому, когда музыка заиграла и голос сестры начала петь слова песни, Луан попыталась перестать думать о происходящем. I know it's late, but something's on my mind — It couldn't wait, there's never any time 'Cause life slips by without a warning And I'm tired of ignoring All the space that's between you and I Когда Луна начала играть аккорды песни канадской рок-группы, можно было с уверенностью предположить, что что-то внутри неё разваливается. Луан чувствовала эмоции в голосе сестры, ту боль, с которой слова срывались с её уст. Она также чувствовала тонкую разницу в игре сестры: Луна не ударяла по струнам энергично, а позволяла руке опускаться под собственным весом, медленно перебирая пальцами. Луна ошибалась в ритме, ей требовались краткие, но ощутимые доли секунд, чтобы всё исправить. Для рок-н-рольщицы это не было обыденностью, и Луан было ужасно слышать такое. Знать, что её сестра скрывала боль за музыкой, пытаясь сохранять спокойствие. Потому что какой бы медленной и грустной ни была песня, Луан знала, что Луна сдерживает эмоции. Если бы ей действительно хотелось плакать, если она действительно искала катарсис, у неё были песни на такой случай. Музыка, которую играла Луна в последние дни, была всего лишь фасадом. Маскарадом, призванным скрыть боль. Луан хотела встать, обнять Луну и поплакать вместе с ней. Подставить сестре своё плечо, чтобы пропустить её боль через себя и дать ей выход вместе со слезами. Сбросить груз с плеч. Но Луан не сделала этого и продолжала смотреть в стену, пытаясь не думать, заткнуть сверчка в голове, который говорил, что не нужно страдать одной, что ночные выходки только заставляют её чувствовать себя ещё более несчастной. Она полностью сосредоточилась на пении сестры. Let's dance around this bedroom Like we've only got tonight Not about to let you Go until the morning light You can be my whole world If I can be your satellite Сыграв не тот аккорд в конце припева, Луна умолкла. Луан ждала, пока она продолжит, но услышала только рыдания. — Я не могу… Почему я не могу? — шептала Луна, и Луан слышала её только потому, что в доме царила полная тишина. Луан прекрасно понимала сестру. Ей было трудно играть на гитаре. Инструмент были практически продолжением её тела, а неспособность контролировать своё тело — ощущение не из приятных, и Луан только начинала это понимать. Ведь она потеряла способность контролировать эти чертовы семнадцать мышц… — Я больше не могу… не могу... — Луан услышала, как сестра снова схватила гитару, и начала играть новые аккорды, на этот раз более медленные: Now I can't sing a love song Like the way it's meant to be Well, I guess I'm not that good anymore But, baby, that's just me Yeah, I will love you, baby Луна запела громче, и Луан услышала душераздирающий голос, который пытался звучать спокойно, но ломался от тщетных попыток сдержать всхлипы. От этого звука болели не уши, а сердце:

Always

I'll be there, till the stars don't shine

'Til the heavens burst and the words don't rhyme

I know when I die you'll be on my mind

And I'll love you, always

Последнее произнесённое слово едва можно было разобрать, ибо Луна не выдержала и тихо заплакала, уронив гитару на пол, не переживая за то, что инструмент мог поцарапаться. Луан её прекрасно понимала. Не было больше значения, не было больше смысла, она тоже это чувствовала. Ей внезапно стало плевать на приспособления для розыгрышей, на искусственных пауков, на мистера Кокосика. Она могла бы всё это продать и потерять, и ей было бы всё равно. Была лишь одна вещь, которую она сейчас не променяла бы ни на что… Кроме жизни младшего брата, конечно же. Это сокровище было единственной причиной её бессонницы, причиной, по которой она ждала, пока Луна заснет, единственный выход в той ситуации, в которой они все оказались, единственная причина, по которой она ещё не рехнулась окончательно. На пятнадцать минут в комнате снова воцарилась тишина, прерываемая тихими всхлипами Луны. Наконец Луан услышала, как открылась дверца шкафа, и старшая сестра переодевается в пижаму. Она услышала, как шаги приближаются к кроватям, но вместо того, чтобы подняться на верхний этаж, Луна опустилась на колени рядом с кроватью Луан. — Луан, прошу, скажи что-нибудь, — попросила она шепотом. Луан продолжала смотреть на штукатурку. — Не ты одна разрываешься, сеструх. Я тоже разваливаюсь на части. И видеть… Видеть тебя такой… Это не ты. Эта тишина, эта… Эта апатия… Я теряю младшего брата, — наконец сказала Луна. Её тело и голос дрожали, а из ее глаз потекли слезы, падающие на кровать сестры. — Я не хочу терять ещё и тебя. Пожалуйста. Я этого… я этого не вынесу. Луан почувствовала руку на своем плече, умоляющую её повернуться. Луна просила обнять, подставить плечо, на котором можно поплакать. И, возможно, Луан могла бы это дать сестре. Но Луна также просила её быть такой же, как всегда, той, кем она была до того, как всё это началось, а Луан не могла этого сделать. Шутница положила руку на сестринскую ладонь и нежно сжала её. Луна подняла глаза и впервые увидела реакцию Луан, впервые с того рокового понедельника, за три дня до этого. Но когда она осторожно убрала руку Луны и придвинулась ближе к стене, начинающая рок-звезда почувствовала новую пустоту в животе. — Я тебя понимаю. — прошептала Луна, обиженная видом сестры. — Я понимаю, ты так справляешься с болью. Просто… Просто знай, что я всегда буду рядом с тобой, что бы не случилось. Луна осторожно забралась на койку, раздался скрип матраса. Несколько секунд никто ничего не говорил. Затем Луна заговорила ещё раз, и по её тону и ритму Луан поняла, что она цитирует очередную песню. — No more worries, rest your head and go to sleep. Maybe one day we'll wake up and this will all just be a dream. Хотелось бы ей в это поверить.

***

Линкольн проснулся в полночь из-за очередного кошмара. Мальчик сел на кровати. По лбу градом стекал пот; он приложил руку к сердцу, пытаясь его успокоить. Сердце билось так быстро, что в один момент Линкольну показалось, что оно вот-вот откажет. Он сидел, будучи почти уверенным, что скоро тело перестанет ему служить, он упадёт ничком на пол, видя свет в конце туннеля и слыша хор поющих ангелов. Но ничего не произошло, и младший Лауд осознал, что сердце так билось из-за разбудившего его кошмара. Линкольн опустил голову на подушку, тяжело дыша. Он пытался успокоиться, но начал хныкать, чувствуя, что скоро заплачет. Каждая последующая ночь была хуже предыдущей. В течении дня у него получалось занять себя, отвлекаясь от мыслей обо всём, что он переживал. К примеру, прошедший четверг был одним из самых интересных дней в его жизни. Все началось с того рокового завтрака, который стал первой ошибкой Линкольна в ​​операции «Прощание». Линн и Луна поссорились с родителями, Лола и Лана поссорились друг с другом практически на ровном месте, Лори и Лени безуспешно пытались его подбодрить… Впрочем, после этого Линкольн провёл с мамой всё утро в попытках придумать что-то вроде книги. Это нельзя было назвать романом, это было что-то вроде… мемуаров? Рассказы Линкольна о том, каково это — жить в такой семье, как его собственная. Они успели написать три главы, каждая из которых была посвящена разным аспектам жизни с десятью сёстрами. У каждой было название, которое, по мнению Линкольна, было и остроумным, и отлично передавало суть: «Пришельцы в комнате», «Дарёный конь» и «Столовые приколы». Все они начинались с перефразированного пролога «В такой большой семье, как моя…», и Линкольн всегда старался оставить в конце какую-нибудь мораль, комментарий о том, чему он научился из своего личного опыта и благодаря своим сестрам. Процесс мог быть приятным и беззаботным, если бы им не приходилось останавливаться каждые двадцать минут, поскольку мать начинала плакать, а Линкольну оставалось лишь обнимать её, утешать и плакать самому. После обеда Линкольн пошёл домой к Ронни Энн, пытаясь уладить с ней отношения. Его встретил Бобби, только что вернувшийся из школы. Когда вернулась Ронни Энн, ситуация накалилась, она накричала на Линкольна и сильно ударила его по лицу, после чего тот убежал. Но на этом день не закончился: вскоре после этого девочка пришла к нему домой (Бобби нарушил обещание и рассказал ей, что с Линкольном), и подралась с Линн. Звук криков сестры предупредил Линкольна о том, что что-то происходит, поэтому он спустился вниз, чтобы посмотреть на ситуацию — как раз вовремя, потому что увидел, как его сестра и подруга набросились друг на друга. Линкольну удалось успокоить Линн, чтобы та не причинила вреда Ронни Энн. Разнимая их, мальчик почувствовал, что Линн почему-то злится на него. Он понял, что её что-то беспокоит, но был слишком занят тем, чтобы отвести изрядно помятую Ронни Энн в свою комнату. Остаток дня Линкольн провёл прямо там, лёжа на кровати вместе с Ронни Энн. Почти два часа они просто лежали в обнимку, пока она плакала. Не было смысла говорить ей не плакать, младший Лауд не хотел требовать слишком многого. За последние несколько дней он понял, что люди, которые любили его, неизбежно будут по нему скорбеть, оплакивать его утрату. Он не мог уберечь их от этой боли. Всё, что он мог — попытаться подготовить их к этому моменту, оставить достаточно воспоминаний о себе, помочь им найти хоть каплю надежды во тьме скорби, убедить их, что не всё потеряно и что он всегда будет с ними — не просто для того, чтобы все грустили немного меньше; тогда Линкольн мог бы также избавиться от чувства, что он ничего не добился в жизни. Тогда он мог бы умереть, зная, что он хотя бы не потратил своё время зря. Когда Ронни Энн перестала плакать (скорее, когда выплакала все слёзы), ребята прошептались несколько часов. Ронни Энн извинялась всеми возможными способами, как на английском, так и на испанском языке. Говорила, что сожалеет, снова и снова, снова и снова. Жалела, что не послушала его, что не обращала внимания, что была дурой, что думала о худшем, что не поверила ему — и Линкольн каждый раз прощал её. Он простил ей всё, дал понять, что всё это не имеет значения, но его прощения, похоже, было недостаточно, чтобы помочь Ронни Энн унять свою совесть. В конце концов, девочка открылась ему и рассказала обо всех своих страхах, о своей неуверенности. Она подробно и с огнём в глазах рассказала всё, что думала о Линкольне и об их отношениях, заставив его не раз покраснеть. Линкольн ответил ей тем же, рассказал обо всём, что ему в ней нравилось. Несколько часов они узнавали друг друга по-настоящему, открывая ту грань, которую пытались скрыть от всех остальных, те тайные мысли, которые хранили лишь для себя. Эмоциональное напряжение в тот день было настолько сильным, что после ухода Ронни Энн домой Линкольн сходил поужинать, а затем сразу же направился в постель. Он попытался заснуть, но в пустой комнате, где его ничто не отвлекало и нечем было заняться, его начали терзать мысли. Он просто не мог думать о чём-то хорошем. Он не мог очистить свой разум. Всякий раз, закрывая глаза, он думал о том, что с ним будет, и это не давало ему уснуть. Именно тогда, после кошмара, Линкольн понял, что сразу заснуть будет почти невозможно. Не только из-за волнения и холодного пота, покрывшего его тело, но и потому, что его мозг начал думать обо всём, о чём стоило забыть. Смирившись с очередной бессонной ночью, Линки решил, что стоит хотя бы пойти принять душ и немного привести себя в порядок. Линкольн взял полотенце, чистую одежду и вышел из комнаты. Шагнув в тёмный коридор, он заметил тусклый свет, пробивающийся из-под двери спальни Лизы и Лили. Младший Лауд с любопытством подошёл проверить, откуда исходит этот свет, и тихо открыл дверь. — Лиза? — прошептал Линкольн, просунув голову в комнату. — Ты не спишь? Линкольн не хотел будить Лили, мирно спавшую в своей кроватке. Внимание мальчика автоматически переключилось на источник света — монитор компьютера. Затем он проверил кровать Лизы, полностью заправленную, девочки-гения там не было. В волнении мальчик оглядел комнату, пока его глаза наконец не увидели тёмную фигурку: Лиза лежала на полу в своей обычной одежде, её голова покоилась на раскрытой книге, словно на подушке. Линкольн вздохнул и бросил свои вещи на пол. Подойдя к младшей сестре, он снова посмотрел на компьютер. СИНТЕЗ ФЕРМЕНТА: 62% ЗАВЕРШЕНО Линкольн встал как вкопанный. «Синтез»? Он прочитал слишком много комиксов, поэтому знал этот термин. Неужели это…? Нет. Нет, об этом даже думать нельзя. Нельзя возлагать большие надежды. Неужели он… Нет, надо принять то, что уже есть. Линкольн предельно осторожно поднял младшую сестру с пола. Та слегка пошевелилась во сне, но он всё равно взял её на руки и убаюкал. Это сработало. Лиза успокоилась и с улыбкой свернулась клубочком в его объятиях. Линкольн сел на кровати Лизы, аккуратно снял с неё очки и положил их на тумбочку, а её свитер повесил на стуле рядом. Лиза пробормотала что-то о свойствах магния, но продолжала спать, когда старший брат уложил её в постель и укрыл одеялом. Какое-то время Линкольн смотрел на младшую сестру и гладил её по волосам, стараясь не разбудить; похоже, она работала над лекарством для брата в ущерб сну. Он разрешил ей, потому что знал, что Лиза не сможет жить с мыслью, что ничего не смогла сделать. Но если вдруг она не сможет его вылечить… Нет, лучше не представлять её реакцию. Желая поскорее закончить эту ночь, он снова взял свои вещи и пошел в ванную, предвкушая горячий душ.

***

Спустя десять минут в душе, Линкольн пошёл обратно в комнату, надеясь, что этой ночью он хоть немного подремает. Но проходя мимо лестницы, он услышал странный шум. Посмотрев вниз, он ничего не увидел. Но он определённо что-то слышал. Это было похоже на чей-то голос, но звук был слишком тихим, чтобы что-то разобрать. Возможно, это были родители. Но почему они не спали в столь поздний час? Наверное, стоило не обращать внимания, но опухоль породила у него СДВГ. Поэтому Линкольн начал спускаться по ступенькам, стараясь не шуметь. Это было довольно затруднительно, учитывая плачевное состояние деревянных ступенек, но он был мастером скрытности. Словно ниндзя, он добрался до гостиной и увидел включенный телевизор, а вместе с ним — кого-то, кто сидит на диване, накрывшись одеялом. Это точно были не родители, значит, это была одна из сестёр. Линкольн хотел её окликнуть, просто чтобы узнать, кто это, но решил не выдавать своего присутствия. Пока что. Зная, что ковёр заглушит звуки шагов, он шёл, прислонившись к стене и пытаясь зайти за диван. Подойдя немного ближе, свет телевизора осветил большой коричневый хвост на голове. Это была Луан. Линкольн остановился. С его последнего визита в больницу Луан не разговаривала с ним. Насколько он знал, она вообще ни с кем не разговаривала. Её единственными словами до сих пор были грубые обвинения в адрес Линн, которые, похоже, все ещё возмущали спортсменку. Он видел, как она целый день ходила в гриме мима. Из всех сестёр она и Линн были единственными, с кем Линкольн так и не проводил времени. Он нашёл пару минут, чтобы поговорить с Лори и Лени, Луна несколько раз ненадолго заходила в комнату, чтобы узнать, как у него дела. Да и младшие сестры всё ещё играли с ним, периодические прося вмешаться в спор. Но были две старшие сестры, похоже, решили избегать его. Линн делала это активно, держась на расстоянии и прося оставить её в покое. Но Луан… Она просто испарилась. Он подавил вздох, чтобы она его не услышала. Ему нужно поговорить с ней. У него была своя теория о том, что с ней происходит, и он знал, что сказать, чтобы ей стало легче. Вот и подвернулась прекрасная возможность: никто их не побеспокоит, вся гостиная была в их распоряжении, чтобы поговорить наедине. Хорошо, что она тоже не спала и занималась… Чем-то. Наконец он взглянул на экран и был приятно удивлён увиденному. Он увидел себя, на пару лет моложе, одетым в ковбойский костюм, бегающим по заднему двору своего дома за Линн и Луной, оба переодетые в индейцев. Они выкрикивали боевые кличи, бегая вокруг дерева, с поднятыми в воздух пластиковыми томагавками, а перья на их волосах развевались по ветру. В одной руке у Линкольна был игрушечный пистолет, а в другой — лассо. Он издавал звуки выстрелов и арканил сестёр, надеясь поймать их, но обе грациозно двигались, избегая его и смеясь. Он тоже смеялся. Это была очаровательная картина. Линкольн помнил те дни. Тогда ему было девять лет, и отец наконец-то купил ему ковбойский костюм, который он так хотел, а чтобы сёстры не ревновали и могли играть все вместе, мама приготовила сразу несколько индейских костюмов. Дети месяцами напролет играли в ковбоев и индейцев, пока им в конце концов не надоело. — Нужна подмога! — прокричала Луна на видео, поднимая томагавк, как будто призывала кого-то. Появившись из ниоткуда, Лола и Лана схватили Линкольна сзади, повалив его с собой на землю. — Поймали, поймали! — закричали близняшки, держа Линкольна за руки, чтобы он не пытался убежать. — Пустите меня, дикари! — возмущался Линкольн, хотя и с улыбкой на лице. Линн и Луна вскоре отправились на помощь своим маленьким союзникам, и вскоре им вчетвером удалось связать Линкольна его же лассо. — Он теперь наш! — победно крикнула Лана. Все девочки начали исполнять ритуальный танец победы, который заключался в том, что они двигались вокруг Линкольна, слегка подпрыгивая и поднимая руки в воздух. — Прочь! — кричал он, пытаясь освободиться из собственной веревки. — Отойдите! Вы заразите меня вшами! Все сёстры замерли на своем месте. — У тебя девять сестёр, не заразишься, — сказала Лола, констатируя факт. — О, я думаю, он забыл про вошки, которые передаются через прикосновения, — сказала Луна, злобно ухмыляясь. — Да, он беспокоится о вошках, которые передаются через тумаки! — добавила Линн, поглаживая свой томагавк. — Нет, — остановила её Луна, стоя на коленях рядом с головой брата. — Есть кое-что, от чего малыш Линкольн пока не застрахован — поцелуйчики! И она быстро чмокнула его в лоб. Линкольн хихикнул, но тут же прикрыл глаза и начал ёрзать. — Не надо! — сказал он, поворачивая голову набок, чтобы целовать было легче. И Луна молниеносно чмокнула в щёчку, смеясь над притворными криками боли. Вскоре близнецы заняли место Луны, осыпая лицо Линкольна небольшими поцелуями, и даже Линн поучаствовала в этом, пока Линкольн кричал, говоря, что из-за этого у него жжёт. И все смеялись. Линкольн из настоящего улыбнулся при виде этого зрелища. Иногда ему не хватало той невинности, которая была у него раньше. Это видео вернуло ему воспоминания, которые, как ему казалось, были забыты, и он почувствовал приятное ощущение в груди, как будто только что допил чашку горячего шоколада холодным зимним днём. Однако это тепло стремительно исчезло, как только Линкольн услышал плач Луан. Рыдания её были приглушёнными, словно она прижимала ко рту подушку, но полностью заглушить их она не могла, как и не могла скрыть судороги в плечах, усиливавшиеся при каждом всхлипывании. Линкольн неуверенно шагнул вперёд, но его сестра встала и подошла к видеомагнитофону. Она вынула старую кассету и вставила новую, вытащенную из коробки, которая до этого не бросалась в глаза Линкольну. Не оборачиваясь, Луан снова села на диван, она так и не заметила брата. Следующая запись была сделана гораздо позже. Линкольн сразу узнал её. Это была запись с одной из вечеринок по случаю дня рождения, где они с Луан выступали под эгидой фирмы «Цирк да и только». На видео было видно, как Луан пытается пошутить, но затем из ниоткуда появляется Линкольн и поскальзывается на банановой кожуре, которую он бросил туда пару секунд назад, после чего все дети начали смеяться. Впервые Линкольн увидел лицо Луан, когда он, ведя себя как маленький ребёнок, пытался перехватить всеобщее внимание. Ей это совсем не нравилось. И настоящая Луан, сидя на диване, заплакала громче, закрывая лицо подушкой и давая слезам волю. Линкольн больше не мог этого терпеть. Он обошёл диван и сел рядом с сестрой. — Луан, — окликнул он её. Сестра подпрыгнула и от звука его голоса и от нагрянувшей тяжести на диване. Она задрожала всем телом и на секунду перестала плакать… и дышать. Луан медленно опустила подушку, закрывавшую её лицо, открывая пряди волос, выбившиеся из её хвоста, но, самое главное — пару глаз, которые разбили сердце Линкольна на тысячу частей. Не только потому, что из них продолжали течь слезы, но и потому, что было больно видеть мешки под глазами и всю эту усталость. — Луан, — повторил Линкольн, не зная, что сказать. Губы сестры задрожали, и она просто прижала колени к груди, спрятав голову между руками, пытаясь сделаться меньше и исчезнуть. Линкольн попытался приблизиться к ней, но она отодвинулась дальше. Он вздохнул. Нужно было подумать, что делать. Его взгляд остановился на коробке, набитой кассетами. Младший брат заглянул внутрь. Там было, наверное, больше пятидесяти кассет, и все они были посвящены ему. «Дни рождения Линкольна», «Линкольн играет с новым воздушным змеем», «Проделки Линкольна, глава IV», «Линкольн поёт», «Линкольн ломает вещи», «Линкольн извиняется», «Спящий Линкольн: милая версия» и т.д. Линкольн повернулся в сторону сестры и понял, что она здесь делала так поздно ночью. Схватив кассету с воздушным змеем, младший Лауд вставил её в проигрыватель. Нажав кнопку "плей", он снова сел на диван, оставив между собой и Луан пространство. На видео шестилетний Линкольн бегал по парку и пытался поднять в воздух оранжевого воздушного змея. В кадре больше никого не было, был слышен только его детский смех, вызванный безудержным весельем. Линкольн из настоящего снова посмотрел на Луан, но пока не хотел её тревожить. Мальчик подождал пару минут, и когда Луан снова начала всхлипывать, это было сигналом: — Ты всё это записывала? — спросил Линкольн, указывая на коробку с кассетами. Не отрывая глаз от экрана, Луан кивнула. — Здесь очень много кассет. Много часов записей, — заметил брат. Луан снова кивнула. — Это… Это всё, что ты засняла со мной? На несколько секунд всё затихло. А затем: — Нет. — У тебя есть ещё? — У-у меня есть… ещё минимум ш-шесть коробок, — наконец призналась Луан прерывистым шепотом. Линкольн удивлённо поднял брови: — Я не знал, что у тебя столько кассет. А с остальными девочками столько есть? Луан нервно заёрзала, ещё сильнее обхватив руками ноги и прижав к груди колени. — Т-ты… у меня нет с-столько с о-остальными д-девчонками… — Почему? — спросил мальчик, наклоняясь к ней. Из глаз Луан снова потекли слезы. Всё её тело затряслось, когда сквозь всхлипы прорезался голос: — Потому что я люблю тебя больше, болван! — наконец сказала Луан. Она закрыла глаза, чтобы сдержать слёзы. — Потому что ты сделал меня такой, какая я есть! Благодаря тебе я нашла своё призвание! В глубине души Линкольн был польщён, что его сестра сказала что-то настолько приятное. Но радоваться больше секунды было невозможно. Видя, как Луан плачет, брат чувствовал лишь горе. — В смысле? — спросил он. — У меня… ничего не было, — начала объяснять Луан. Из-за рыданий разобрать что-либо было трудно. — Я не умела петь, не блистала в спорте, не была красивой… А потом я рассмешила тебя, и… И я… я поняла, что это мой дар. Я могла смешить людей. Ты помог мне это понять. Вдохновил меня. И теперь… Теперь ты… ты… Луан снова разрыдалась. Линкольн только подивился тому, как родители до сих пор не проснулись от всего этого шума в гостиной. Беловолосый открыл было рот, но Луан продолжила: — Ты вот-вот умрёшь! И я… я так больше не могу! Я не могу смешить людей, когда умирает мой младший брат! Как я могу? Как я могу даже пытаться, если смех, который я люблю больше всего на свете, скоро исчезнет? — последовала долгая пауза, во время которой Луан пыталась продолжать говорить, но всхлипы мешали говорить четко. — Я… Ты… Не умирай! Почему именно ты? Наш единственный брат! Это… должна была быть одна из нас, из девочек! — ЛУАН! — закричал Линкольн, не веря тому, что слышит. Ему было всё равно, что он мог разбудить своих родителей, сестёр или старого мистера Грауса. — Это должна была быть я! — продолжала скорбеть Луан. — Луан, замолчи! — Линкольн вскочил с дивана и встал перед сестрой. — Не говори так! — Т-т-ты особенный… т-ты… нам нужен… — Я такой же, как все! — Ты наш брат, наш единственный брат… Никто другой нас всех не выдержит. Лори — единственная, кто может нас контролировать, Лени — самая добрая девочка в мире, Луна, Линн и Люси очень талантливые, Лана может починить что угодно, Лола побеждает во всех конкурсах красоты, Лиза — гений во плоти, Лили тоже наверняка преуспеет во всём, что бы ни делала… — А ты отличная… — начал Линкольн, но Луан не дала ему закончить: — А я просто посмешище. Шут гороховый. Я могу только шутить, чтобы другие смеялись надо мной. Не со мной, а надо мной. Я школьный фрик, у меня нет друзей. Я просто неудачница, бесполезная, никчёмная четырнадцатилетка, и если кто-то в этой семье должен умереть, то это… ХЛОП! Прозвучало хуже, чем на самом деле. По гостиной разнеслось эхо, но Линкольн был уверен, что его своеобразная пощёчина не причинила Луан серьезной боли. Просто хотел, чтобы она замолчала, и у него это получилось. Сестра смотрела на брата, как громом пораженная, на ее лице читалось удивление и легкий страх. — Луан, никогда больше не говори мне такое, — сказал Линкольн спокойно, но строго. Их глаза находились примерно на одном уровне, и ладший Лауд нежно погладил её по щекам, утирая её слёзы большими пальцами. — Я не хочу, чтобы ты верила хоть в одно сказанное тобой слово. Луан открыла рот, но слова не выходили. Так что брат продолжал: — Ты очень сильно ошибаешься, если думаешь, что ты просто какое-то… посмешище или типа того. Ты нечто большее. Ты та, кто никогда не сдаётся. Если ты поставила цель, если, скажем, хочешь кого-то разыграть, ты не остановишься, пока не добьешьшся этого. Ты выиграла больше наград, чем мог бы мечтать обычный человек. Говоришь, что не талантливая? Ты освоила более пятнадцати дисциплин! Ты умеешь жонглировать, кататься на моноцикле, ты чревовещатель, отличный мим и стендап-комик… У тебя даже есть задатки инженера для подготовки самых масштабных розыгрышей! — Н-но… — И это не всё. В свои четырнадцать ты зарабатываешь больше, чем многие подростки, работающие неполный рабочий день. Твоя фирма «Цирк да и только» успешна сама по себе, а на твоём YouTube-канале более пятидесяти тысяч подписчиков. — Это не… — Но самое главное, — снова перебил её Линкольн. — Ты моя сестра. Старшая сестра. И каждый раз, когда я нуждался в тебе, каждый раз, когда мне было плохо, грустно, больно или страшно, ты была рядом. Ты всегда подбадривала меня и всегда заставляла улыбаться, когда мне это было необходимо. Именно поэтому я люблю тебя… Потому что ты больше, чем просто шут, ты — счастье. Ты — радость. Говорят, что смех — лучшее лекарство, так что ты — наш лучший врач. Никогда не переставай смеяться. Никогда не переставай нести радость, что бы ни случилось. Луан продолжала плакать, её глаза не видели ничего, кроме Линкольна. Тот старался сохранять серьёзный, решительный вид, чтобы в его абсолютной честности не было никаких сомнений. Линкольн искренне верил каждому своему слову, он хотел не просто утешить Луан и хотел, чтобы она это знала. Хотя Линкольн и пытался быть серьёзным, у него защипало в глазах, и ему приходилось часто моргать, чтобы не заплакать вместе с сестрой. Руки Луан отпустили ноги, и она осторожно опустила их на пол. Они остановились в нескольких сантиметрах от Линкольна, как будто она бялась причинить ему боль одним только прикосновением. Брат лишь улыбнулся и погладил щеку Луан там, где он слабо ударил её. После этого Луан растеряла остатки самообладания. Её руки обняли Линкольна и притянули его ближе. Она усадила брата к себе на колени, обняла изо всех сил и заплакала ещё громче, прижавшись к нему щекой. Её правая рука нежно гладила белые волосы. Линкольн позволил своим эмоциям взять верх. Обняв сестру (что было очень трудно сделать, поскольку он сидел к ней боком и едва мог пошевелиться в её объятиях), он наконец дал волю своим слезам. — Прости, — плакала Луан. — Все эти дни я… избегаю тебя, потому что… потому что не хочу, чтобы девочки видели, как я плачу, и я… я не могу… Каждый раз, когда вижу тебя… — Всё в порядке… всё в порядке. — заверил сестру Линкольн, вытирая слезы о её блузку. — Надо было раньше с тобой поговорить. Я понятия не имел, что ты… так о себе думаешь. Я должен был понять это раньше, я мог… — Перестань, — сказала Луан, крепче прижимая брата к себе. — Перестань винить себя во всём. Ты не сделал ничего плохого. Ты… Ты… Она не смогла закончить фразу и просто продолжила обнимать его, ласкать, любить. И Линкольн всё понял. — Линкольн… — начала она, пытаясь подобрать правильные слова. — Мне очень жаль. Пожалуйста, прости меня за всё, что я тебе сделала. — О чём ты…? — Шутки мои, — перебила Луан, горько всхлипывая. — Я столько раз переступала черту. Я смущала тебя, обижала тебя, я… Черт побери, я ранила тебя! — Луан, ты не должна… — Я всегда думала, что это смешно, — снова перебила сестра, — Но теперь… Теперь ты… Ты у-умрёшь… и я не могу перестать думать о том, что последние пару лет я только и делала, что пыталась тебя разыграть. То есть, не только тебя, а вообще всю семью, но ты… Ты… И я не могу это исправить, я не могу отменить все эти годы, я… У меня больше никогда этого не будет! Луан указала на телевизор, и Линкольн оглянулся, чтобы посмотреть, что она имеет в виду. На нём всё ещё шла кассета с воздушным змеем, но Линкольн уже был не один. Вместе с ним по парку бегали Лени и Лори. Лори несла его на плечах, а Лени бежала рядом и подбадривала, говоря, что он сможет достать до Луны, если захочет. Все трое улыбались смеялись и ни о чем не беспокоились. — У меня не было таких моментов с тобой, — сказала Луан, возвращаясь к режиму полного плача. — Я всегда всё записывала. У меня десятки кассет о том, как ты веселишься со всеми нашими сёстрами. Но со мной — ни одной. И я… Всё, что я делала — это надоедала своими глупыми розыгрышами, заставляя себя ненавидеть, и… и… я не знаю, что делать… Линкольн внимательно слушал Луан. Мальчик знал, что она рассказывала ему о своих худших страхах, которые старалась скрыть от публики, поэтому он позволил ей вытащить эти вещи из своей души, позволил ей высказать своё мнение. Но она ошибалась, ужасно ошибалась, и он не мог дать ей поверить во всё это. — Луан, мы не ненавидим тебя. И ты нас не беспокоишь, как ты могла такое подумать? — сказал он, смотря сестре в глаза. — Ты никогда нас не беспокоила. Я уже сказал, мы все тебя любим. Просто… Услышав это «Просто…», Луан затаила дыхание, и её глаза, затуманенные слезами, со страхом смотрели на него, готовясь к худшему. Это напугало Линкольна, но также придало ему смелости, необходимой, чтобы подбодрить её. Он ненавидел, когда в глазах сестры есть хоть капля боли. Он любил её и делал всё, чтобы она улыбалась. — Просто мы к тебе уже привыкли. Ты нас смешила столько раз, ​​столько лет, что не только задрала планку, но и привыкла к своим же спонтанным шуткам. Мы как бы потеряли ощущение сюрприза. В смысле, взгляни на свой YouTube-канал: пятьдесят тысяч человек смотрят твои видео и наслаждаются ими. Или твой «Цирк да и только», который даже взрослых смешит до слез! Ты смешная, даже очень. Но мы уже знаем, как хороша ты в шутках, поэтому больше не удивляемся. Насчёт остальных членов семьи, никто и глазом не моргает, когда Линн приходит домой с новым призом за первое место, или когда Лола выигрывает новый конкурс. Понимаешь, о чём я? Луан медленно кивнула и попыталась отвести взгляд от пола, но Линкольн не позволил ей. — Луан… Может… Может, будет лучше, если ты… если ты, ну, знаешь, сбавишь масштаб своих розыгрышей, — сказал он, стараясь казаться добрым. — Д-да… — сказала она, едва слышно. — Я… я обещаю, что больше не буду… — Нет, — перебил он. — я не это имел в виду. Никогда не переставай шутить, это то, что тебе нравится, и никто не может заставить тебя не делать это. Я хочу сказать, что… Периодически тебе стоит отбрасывать шутки и стараться проводить с нами больше времени. Но не как великий комик, а как весёлая, заботливая, прекрасная старшая сестра, которую мы все любим. Луан застонала и снова обняла младшего брата. — Боже, я так тебя люблю, — сказала она ему. — Я тоже себя люблю. Медленно Линкольн поднял глаза и улыбнулся. Лицо его сестры было бесценным. Даже несмотря на слёзы на щеках, выражение крайнего удивления было отрадой для глаз Линкольна. Несколько секунд разум Луан усердно работал, пытаясь понять, правильно ли она услышала. Неужели её брат только что пошутил? В такой интимный момент? Линкольн вызывающе ухмыльнулся: — Дошло? Луан смотрела на него несколько секунд, пока её лицо не вспомнило, как улыбаться. Она издала небольшой смешок посреди плача. Он тоже начал хихикать, обрадованный тем, что его сестра снова улыбается. Оба смеялись до тех пор, пока сестра не успокоилась. Она всё ещё плакала, но Линкольну казалось, что это уже не слёзы печали. Это слёзы радости. — Я точно люблю тебя, Линкольн, — сказала она, переводя дыхание. — И я тебя люблю. Точно. — Можешь… Поспать здесь? Со мной на диване? — спросила Луан, краснея. Неудивительно, ведь она уже много лет не спала с Линкольном в одной кровати. — А я больше нигде и не хочу. Луан легла на диван, и Линкольн улегся рядом в позе эмбриона, позволив сестре обвить руками его грудь. Накрывшись одеялом, Линкольн почувствовал, как рука сестры ощупью ищет его тело, накрыл её своей рукой и нежно сжал. Ощутив дыхание сестры на своей голове, он отбросил все свои тревоги. Линкольн подумывал рассказать Луан своих планах в рамках операции «Прощание», в основном о тех, в которых она участвовала. Один из них был крайне важным и требовал совместной работы. Но младший Лауд почувствовал, что ему не хочется слишком много думать об этом. Обняв сестру, Линкольн позволил своему телу расслабиться и через несколько минут заснул. Той ночью кошмары ему больше не снились.