Настоящие мы

      На гладкой коже Тайлера появляются морщины. Он нервно смеётся от приступа гнева и отпускает её, позволяя немного отпрянуть назад. Их взгляды направлены друг на друга, Уэнсдей хочет вывести его из состояния дискомфорта, но лишь наоборот всё сильнее погружает его в него. И суть не в том, что она глупа или наивна, суть в том, что она действительно что-то к нему испытывает. И за желанием высказать ему правду кроется не наглость и самоуверенность, а боль, что она испытывает от его к ней грубого отношения.       — Думаешь… Я боюсь боли? — спрашивает он, отворачиваясь от неё. Его глаза его выдают, и он прячет их от неё. Слабость — это то, чего он боится. Быть для неё слабым звеном и проиграть в этой битве между ними. Но Тайлер не понимает, что они вовсе не соперники, они оба — жертвы.       — Физической — нет, — резко отвечает она. — Но эмоциональной — да. Мы оба её боимся.       Её голос очень жёсткий, но на деле она абсолютно обескуражена, выбита из колеи и не представляет, что будет дальше. В глубине души, она всё ещё видит перед собой того парня, которого впервые поцеловала.       — Как честно… Как сильно… — издевается он, хлопая в ладони, вызывая в ней гнев. Ведь она пытается быть с ним честной настолько, насколько это возможно. Но он всё время тянет их обоих на самое дно его существования.       — Можешь ëрничать сколько хочешь. Даже если я умру, ты будешь жить с этим дальше, — отрезает она, словно ножницами. И ей хочется задеть его, но, учитывая происходящее, она не уверена, что ему хоть что-то важно. И даже их такой первый чувственный поцелуй вряд ли был для него настоящим…       — Жить с твоей смертью? Поверь… Я справлюсь… — говорит он равнодушным тоном, дёрнувшись с места.       — Жить с этой болью, Тайлер. С осознанием того, что ты убил единственного человека, которому был нужен, — выкрикивает она, оглушая его своими словами.       — Это тебе-то? Тебе я якобы нужен?! — смотрит он со звериным оскалом, готовый рассмеяться ей в лицо. — Твою мать, Уэнсдей… Да ты явно сошла с ума, если думаешь, что я куплюсь на это.       — Не тебе ставить мне диагнозы, Тайлер, — с психом выдает она, пытаясь ещё сильнее запутать его. — У тебя проблемы, и эта боль затмевает всё хорошее вокруг тебя.       — Заткнись, Уэнсдей, просто, мать твою, заткнись, — сдавленно говорит он сквозь зубы, наставляя на неё указательный палец. — Ты нихрена не знаешь о моей боли. Я потерял мать, в то время, как тебе вообще насрать на своих родителей. За что тебе такая роскошь?! Люди, которые любят тебя. Люди, которые окружают. Ты их недостойна. Твоя подруга, что пошла с тобой в особняк, чуть не распрощавшись с жизнью, ты недостойна ничего этого, потому что ты — лишь чудовище, лишь монстр, что сидит у меня в голове. Я тебя, блядь, ненавижу, и скоро Лорел, наконец, избавится от тебя!!! — выкрикивает он, задыхаясь, и направляется к ней, с жестокостью схватив женские скулы и глядя в чёрные глаза животным, безумным взглядом. Для неё очевидно, что он теряет контроль, как только речь вообще заходит о чувствах, но также очевидно и то, что он мучается из-за этого, в том числе, из-за чувства вины.       — Я отдам тебя ей с превеликим удовольствием, я буду знать, что ты сдохнешь, и наслаждаться, потому что я больше ничего к тебе не чувствую, — с остервенением отталкивает он её в сторону и ослабляет хватку, отчего её шея слегка надрывается от боли, и она шипит.       — Ложь… Очередная ложь, потому что ты чувствуешь, и Лорел мертва, Тайлер! — спорит она с ним, вынуждая его разозлиться и сказать ей правду.       — Сукаааа! Лорел жива, блядь, с какого хера ты вообще взяла, что Лорел — это Кинботт?! Ты идиотка, Уэнсдей! — злобно выплевывает он, и она меняется в лице. Где она допустила ошибку? Тайлер начинает смеяться. Его смех больше напоминает смех безумца, но она явно осознаёт, что что-то не так… Как Лорел может быть жива…?       — Уже понимаешь, как облажалась, да? — звучит довольный тон, и Тайлер присаживается рядом с ней. Ему не терпится взглянуть ей в глаза и увидеть в них разочарование. Он всегда изучает её реакции. А она не умеет прятать эти эмоции, когда совершает ошибки. Её выворачивает от собственного проигрыша. А ему безумно приятно смотреть на это, он смягчается.       — Скажи, кто Лорел, — настаивает она, сжав челюсть, и он нежно касается её лица. За секунду его настроение меняется. Он успокоился и уже не повышает свой голос.       — Зачем тебе это? — проводит он рукой по девичьей скуле. — Разве ты не понимаешь, что это не имеет никакого значения? Это всё равно произойдет…       Уэнсдей закрывает глаза, чувствуя тепло его ладони, и вздрагивает. Дыхание надломленным свистом распространяется по комнате.       — Я хочу знать правду, — текут слезы из её глаз. Это момент, когда она полностью сломлена. Осознавать это так больно, и Тайлер, каким бы он ни был злобным монстром, не выдерживает.       — Мисс Торнхилл, — говорит он безжалостным голосом, но на самом деле, внутри него два чувства — восторг от того, как он это преподнёс, и сожаление.       У Уэнсдей в голове детерминированный хаос. Всё это нереально болезненно отпечатывается на её подкорке. Как она могла не видеть очевидного? Единственная нормис в штате… Которая втиралась ей в доверие… Которая всегда была на шаг впереди, работала с экстрактами… И пробудила Хайда. Чертова сука!       — Ты что, веришь ей? Ты веришь, что она что-то тебе даст?! Тайлер, очнись! — Уэнсдей окутывают мурашки, боль осознания, едкое чувство беззащитности и собственной никчёмности. Тайлер еле слышно посмеивается, громко выдыхая вслух:       — Ты не понимаешь… Мне не надо ничего на этом свете… Больше ничего… Только, чтобы вы все сдохли, — говорит он абсолютно равнодушным шепотом. — Но в знак наших с тобой сломанных отношений… Я готов дать тебе немного жизни здесь. Со мной. До завтрашнего вечера…              — Ты — больной сукин сын! — раздается громкий шлепок по его лицу, который выводит его из равновесия, отражаясь по помещению его злобным дыханием. Уэнсдей тоже пыхтит от злости и готова убивать, но что она может против здоровенного Хайда? Этот удар провоцирует его. Настолько, что он съезжает с катушек. Мужские руки крепко обхватывают тонкие запястья и со всей имеющейся силы прибивают её руки к полу, пока Тайлер нависает сверху.       — Еще раз сделаешь так, и умрешь намного раньше, — угрожает он, готовый разорвать её на части. Глаза накрыты пеленой. Ярость, как его самый опасный порок, ломает все барьеры внутри.       — Ты — чертов трус, который ничего не может без своей хозяйки! Жалкий пёс на поводке! — кричит она во всю глотку и пытается выбраться. Тайлер надавливает сильнее и отпускает одну её руку, чтобы шире отставить в сторону её голое бедро.       — Не трогай меня! Не трогай, сука, не трогай! — слышатся возгласы, она совершает хаотичные движения рукой, сжимая её в маленький кулак, пытается бить его и закрывает глаза, ощущая, как он поднимает обе её руки над головой и перехватывает женские запястья одной ладонью. Уэнсдей продолжает брыкаться, но он сильнее. Она глухо визжит, ощущая, как его член вновь оказывается внутри, и это так неприятно, словно кто-то проникает к ней под ребра.       — Успокойся, — громко рявкает он на неё, ударяя кулаком в пол до крови и замирая на месте, пока она извивается под ним. От этого мужского жестокого крика и его доминирования она совершенно ломается. Глаза закрываются. Лицо меняется на жалобный оскал. Губы трясутся, и она задыхается. Тайлер и не знает, почему он настолько реагирует на это. Его начинает трясти от этого и сильно беспокоит еë реакция. Внутри вдруг просыпается что-то человечное.       — Посмотри на меня, — говорит он более сдержанно, но она не может сделать этого. Всё внутри сгорает от чувства потери собственного «я», от давящего на мозг ощущения тревоги и ничтожности.       — Пожалуйста… Уэнсдей… — просит он, и она открывает глаза, застланные слезами. — Я не… Я не хотел этого…       — Лжец… — плачет она, ощущая, как он целует её мокрые щеки. Он мечтает загладить вину. Он будто вновь попал в свои шесть лет, где он был невидимкой для своих родителей.       — Нет, Уэнсдей, нет, — губы переходят к её губам, дыхание становится горячее. Он всё ещё держит её руки над головой, но двигается так медленно, что со стороны это может показаться любовью… Если только это не горькая правда… Уэнсдей пропускает внутрь его язык, пока задыхается от плача. Ей больно, ведь она ему доверяла. Теперь ей кажется, что она не достойна хорошего отношения. Что её потолок — насилие и жестокость. Тайлер приподнимает выше её бедро, ладонью проскальзывая под ямочки на пояснице, и расслабляет сжатый кулак, выпуская её руки, которые держал до того, как понял, что она не хочет, чтобы он останавливался. Пусть она ненавидит его, пусть он предал её, но она всё равно обнимает его плечи, прижимая тёплое мужское тело ближе. Этот жест происходит впервые. Она дает понять, что он нужен ей, и это даже не игра. Он очень трепетно трогает её, очень аккуратно. Их губы сплетаются в желании и не могут остановиться. Уэнсдей вновь тонет в его объятиях, забывая о настоящих кошмарах, которые окружают её. Он прижимает её так крепко. Как в самый последний раз. Его сердце разбито вдребезги вместе с грешной душой, и она раздроблена на части. Он нюхает её, и ему кажется, что её запах уже внутри него, он под его кожей, в его венах, везде. И он боится, что всё это обернётся для него не просто проигрышем, а смертью.       — Прости меня, — обрисовывает он поцелуями её измученное лицо. Её глаза раскрываются, внутри зарождается буря, что стягивает её тысячами оков и не даёт освободиться. Движения такие глубокие, что он ощущает её боль, как свою собственную. — Уэнсдей… — выдыхает он на её соленую от слёз кожу.       Она чувствует, как всё внутри неё переворачивается. Словно каждая клетка её тела меняется с соседней местами. Под кожей бегают пауки. Ноги сильнее сжимают его, сцепляясь за его поясницей. Руки жаждут его кожи под ногтями. Она въедается в его плечи, оставляя на них кровавые следы. Ей это необходимо, чтобы тоже чувствовать себя его продолжением. Он ждёт, когда она, наконец, выдохнет. Ждёт и терпит, ведь думает, в первую очередь, о ней. Секунды сменяют вечность. Это настолько прекрасно, что они оба потеряны друг в друге. Она забывает, что он — её враг, что он — предатель и монстр. Она забывает обо всем, лишь бы только его тепло было везде. Последнее безумное движение дарит ей этот заключительный спазм, от которого всё содрогается и доносит до затылка светлячков.       Она ощущает, как он наполняет её, и как приятно быть его женщиной. Тайлер в замешательстве, ещё никогда он не ощущал себя таким полноценным, таким правильным и таким живым. Они утыкаются лбами друг в друга в унисон и в одно мгновение выдыхают то, во что оба, вероятнее всего, не верят:       — Я люблю тебя…       Глаза встречаются. Мгла и безумие. Темнота и самозабвение… Они оба понимают, как нужны друг другу, но, в то же время, каждый из них боится другого. Её сердце колотится со скоростью света. Два влажных тела прижимаются друг к другу и ищут выход. Тайлер аккуратно убирает растрепавшиеся волосы с её лица и не может оторвать свой взгляд. Не может думать о чем-то другом, только о том, как ему бесконечно хорошо с ней. Он ложится рядом, глядя в потолок, и не может открыть рот, потому что перешёл все границы. Предал свои же установки, предал себя. Уэнсдей пересиливает свою злобу. Ненависть к нему — пол её беды. Ведь внутри разрастается чувство принадлежности и необходимости в нём. Она поворачивает голову и сама ложится на его плечо, двигаясь ближе, заставляя его посмотреть на её лицо в ответ.       — Это правда…? — спрашивает она, проглотив ком в горле. — Ты сказал правду?       Он отворачивается и смотрит наверх. Он ведь знал, что она это спросит. Знал, что, несмотря на жестокость, что-то может вылезти поперек. Ведь он всегда чувствовал к ней большее.       — Правда, — отвечает он холодным тоном, даже не глядя на неё, и не собирается спрашивать что-то в ответ… Уже поздно менять сторону, поздно колотить в бубен, поздно бежать… Но и Уэнсдей не знает, что говорить, не знает, как себя вести, потому что ровным счетом ничего не знает об этом чувстве внутри. Она просто смотрит на него и молчит.       — Ты не замерзла? — спрашивает он, и она отрицательно качает головой.       — Можно я возьму влажные салфетки? У меня глаза щиплет, — спрашивает она, и он разрешает. Её ноги еле поднимаются, она почти их не чувствует. Берёт собственный рюкзак в руки, долго смотрит на шприц, переключая взгляд на шею Тайлера. Смотрит на свой нож. Тайлер даже не следит за ней. В его голове хаос, он не понимает, как она вскрыла его оболочку и пролезла внутрь, видимо, так может только она. Видимо, чувство внутри — не фальшивое… Эти мысли делают из него нравственного калеку.       — Я… В общем… — прикрывает он лицо ладонями. — Ты особенная для меня. Он не может подобрать слов. Потому что полностью потерян… Парень запутался, а с учетом его психологических проблем, он и вовсе дезориентирован.       Уэнсдей всё ещё выбирает, что ей делать, вслушиваясь в каждое его слово. Ей больно, но она готова бороться с этим чувством. Ради него. Ей его жаль, а это редкое чувство в её доме. Поэтому, и только поэтому она кладёт рюкзак на место, достав оттуда шуршащую пачку салфеток, и возвращается назад, залезая под широкую толстовку, так и не воспользовавшись своим шансом на побег. Это смирение. Это надежда на что-то большее. Он достает салфетку и аккуратно вытирает ей глаза, вглядываясь в них и теряясь. Его движения сдержаны и полны заботы. Она проникает в каждую клетку его души. Она — абсолютное совершенство.       — Я боюсь тебя, — говорит он абсолютно искренне. — Не верю тебе.       — Я прекрасно тебя понимаю, — отвечает она, зацикленно глядя на него. В её голове паранойя. И она не знает, что ей делать, ведь сердце не может принять решение.       — Я отпущу тебя… Только… Пожалуйста… Останься со мной до утра, — говорит он шёпотом, касаясь пальцами её черной шикарной копны волос. Зарываясь в них пятернёй и нюхая их, напрягая свои огромные руки, в которые Уэнсдей хочется вцепиться, лишь бы он не переставал так делать. По спине бегают мурашки. Она в последний раз касается его. В последний раз влюбленно тонет в его взгляде.       — Я останусь, — отвечает она, прижимаясь к нему. Забывая, как дышать и всё-таки сминая в ладонях его широкие плечи. — Потому что то, что я говорила — правда.       Слова бьют не хуже плетей. Но кто ты, когда наступает ночь? Тайлер обнимает её. Его рвет на части. Она прижимается к нему, ощущая тепло его тела и целует его ребра. Каждое её касание как издевательство. Поломанные кости уже забыли, что такое нежность. Но она возвращает ему память об этом. И, возможно, ему не по себе от этого, ведь он всё ещё ждёт какого-то подвоха, но когда её губы оказываются возле его члена, сомнения уносит прочь. Она делает это сама. Делает добровольно, и от этого на всем его теле поднимаются волоски. Абсолютно непреодолимые импульсы связывают их обоих. Он зарывается в её волосы обеими руками и пытается контролировать себя, чтобы вновь не сделать ей больно. А хочется такого, отчего бы голова шла кругом. Видеть её губы вокруг своего члена, чувствовать их настойчивые движения и глубину её глотки невыносимо. До трясущихся век приятно. И она сама не знает, зачем делает это, но почему-то делает. Чтобы самой, наконец, до конца понять, что она к нему чувствует… Стоит ему применить ещё немного физической грубости к ней, как его окутывает теплом почти сразу же. Слишком глубоко он проникает, слишком сильно давит и заставляет её. От этих грубых движений её живот стягивает сильнее. Промежность пульсирует и жаждет продолжения… Всю ночь они сливаются и делятся друг с другом… На эти мгновения они действительно много значат друг для друга…       Но ближе к четырем часам утра она впервые засыпает на его плече. Он обнимает её и боится пошевелиться. Думая о том, что между ними произошло… Горечь не дает ему дышать. Даже если бы он отпустил её, между ними никогда бы не было доверия… И любви между ними тоже бы не было… Это было чем угодно, но только не любовью. Тайлер аккуратно перекладывает её на куртку со своего плеча, спящую и безмятежную, и рвёт волосы на своей голове, потому что знает, что соврал. Потому что знает, что не сможет ослушаться, он не сможет её отпустить.       — Я никогда себе этого не прощу. Как не прощу и боли, что тебе причинил, — шепчет он в темноте. — Я бы абсолютно всё исправил. Но всему конец. Я всё сломал. Я сломал нас, и теперь мы с тобой — лишь напоминание о том, как сильна и беспощадна боль предательства. Я бессилен бороться и мне жаль, что всё так вышло…       Когда Уэнсдей просыпается, его уже нет рядом. Она буквально сразу срывается с места. И вокруг нет ничего. Ни ножа, ни молотка, дверь сарая заперта на цепь снаружи, и Уэнсдей, накинув на себя толстовку, тщетно пытается найти хоть что-то, чтобы её выломать… Она понимает, что он вновь предал её, когда дверь сарая открывается, и на пороге оказывается довольная мисс Торнхилл с пистолетом в руке.       — Тайлер сказал мне, где ты, — звучит гадкий голос, и она улыбается, крепко сжимая в ладони рукоять. — Пойдем, Уэнсдей. Час настал.       Уэнсдей ощущает, как её ноги подкашиваются. Её грудную клетку жжёт, боль просачивается сквозь всё её нутро. И больше нет причин сомневаться. Ему всегда было на неё наплевать… Горькая правда была, однозначно, лучше сладкой лжи, ведь без неё она бы не успела осознать, что по-настоящему его любила… И боль предательства сейчас не разъедала бы её нутро на части… Она бы не показала ей его истинное лицо… И, быть может, в её воспоминаниях не было бы «настоящих Тайлера и Уэнсдей», зато она бы осталась жива…       В тёмном склепе Крэкстоуна она впервые чувствует, что действительно хочет умереть. Особенно, после того, что ей пришлось пережить вместе с ним этой ночью. Маленькие руки скованы в тугие кандалы, и когда нож глубоко проникает в её живот, Уэнсдей сама не понимает, почему вспоминает его зелёные глаза.       — Я люблю тебя, — самая сладкая ложь в её жизни, как мантра звучит в ушах, прежде чем она навсегда закрывает свои глаза.