Спектакль для тебя

      Раннее утро встретило Юнги ударившим за окном морозом и оповестившим о своём появлении замысловатыми узорами на окнах. В гости мороз пришёл не один, а привёл за руку яркое зимнее солнце, освещающее каждый уголок на улице. Под его лучами снег переливался серебром и драгоценными камнями, манил взгляд, подзывая туда, за пределы домашнего уюта и тепла; туда, где обязательно поймает мороз и оттаскает за щеки, оставив за собой естественную красноту на коже, проберётся своими длинными пальцами под воротник, к голым ладоням и щиколоткам; туда, где ветер подцепит маленькие кристаллики снега и понесёт их за собой, царапая нежную кожу лица и оставляя на куртке разнообразных форм и размеров снежинки. Юнги поморщился — нет уж, это всё, конечно, очень красиво, но лучше наблюдать за такой красотой издалека.       Из оставшейся на всю ночь открытой гостиной до их спальни доносился лёгкий аромат хвои, который создавала вокруг себя небольшая настоящая ель. Чимин настоял притащить её домой в самом начале декабря, клятвенно заверяя, что сам будет пылесосить комнату от опавших иголочек в конце всех праздников. Юнги, конечно, не совсем осознавал зачем им настоящее дерево, если по сути у них в доме уже есть источник хвойных запахов, но против хотелок Пака не пошёл — хотел порадовать лишний раз. Омега вовсю прыгал и пританцовывал вокруг, когда Мин привёз эту ёлочку, притащил огромное ведро с песком и усердно воткнул, попросив возлюбленного присыпать по чуть-чуть вокруг ствола дерева. Чимин тогда нарадоваться не мог: достал немалую коробку с коллекцией игрушек, ещё и съездил купил новых и, подхватив альфу под ручку, потащил его наряжать. Главное ведь, что вместе. Пак включил руководителя и шлёпал своего альфу по рукам, если тот вдруг осмеливался повесить шарик рядом с неподходящим по цветовой гамме колокольчиком, пальчиком указывал, где должны располагаться цветные рыбки, а где с позолотой, и злобно хихикал, когда Мин пытался распутать прошлогодний дождик, проклиная его создателя. Юнги улыбнулся приятным воспоминаниям. С непривычки они тогда все обкололись естественными иголочками, но ёлка вышла по-настоящему красивой и теперь украшала их гостиную, накапливая под собой коробочки разных размеров. Традиция покупать один основной и множество маленьких и незамысловатых подарочков у них в отношениях зародилась с самого первого совместного праздника. Так, под деревом накапливалось много недорогих ценой, но дорогих эмоциями подарков, завёрнутых в упаковочную бумагу и ленточки. Различить, где и кто упаковывал было легко — торопливый и эмоциональный Чимин всегда заворачивал слишком импульсивно, однако украшал с душой, приобретал всякие веточки и леденцы, рисовал сам маленькие картинки; Юнги же подходил к этому, как и ко всему прочему, скрупулёзно, выверял каждый сантиметр упаковки и скотча, сидел долго и упорно. И всё же, все коробки под деревом выглядели ярко, невероятно красиво и заманчиво. Чимин кое-как проходил мимо них, стараясь лишний раз не смотреть и не терзать своё любопытство. Да и Юнги, честно говоря, тоже не раз ощущал внутри себя соблазн протянуть руки и дёрнуть ленточку.       Мин прикрыл дверь спальни, оставляя в их личном пространстве лишь свеже-хвойный запах самого альфы. Его аромат еловых ветвей пах зимним морозом, белоснежным снегом, который только-только навалился в сугробы, и едва потёртыми между пальцами хвойными иголочками. Со всем этим смешивался лёгкий оттенок хлопка, того, который ассоциируется с чистыми белыми простынями, на которых сейчас едва слышно возился во сне Чимин, со свежестью и девственной невинностью. И все эти запахи сейчас играли в комнате от подскочившего трепета в сердце при виде такого хрупкого омеги. С Юнги постоянно такое было — он не мог не расцеловать, не затискать Пака утром. Переизбыток его чувств внутри натурально вынуждал разбудить возлюбленного своими нежностями. Руки так и тянулись погладить, губы так и стремились чмокнуть десятки, сотни раз, куда только дотянутся, нос так и хотел потереться, втянуть запахи, почувствовать под собой тепло кожи.       Вот и в это морозное утро Юнги никак не смог удержать свои любовные порывы. Он правда пытался не лезть, не будить в выходной, но вот альфа уже залез обратно в кровать и навис над мирно спящим Чимином. Его длинные пальцы, на которых было четко видно каждую костяшку, каждую фалангу, обтянутую бледной кожей, медленно заправили белоснежные пряди, которые выбились из привычной укладки за время сна. От краски и частого осветления волосы омеги стали более сухими, из-за чего в домашние дни торчали в разные стороны и забавно пушились. Мин провёл костяшками по небольшому уху, подцепил ногтями длинную серьгу и провёл ногтями от линии челюсти до виднеющихся через собранную ткань белой футболки ключицы. Такие утонченные и аккуратные, что их впору бы ставить на сигнализацию и охранять от всего белого света. Юнги медленно наклонился, опираясь на одну руку в локте, и свободной рукой повернул Чимина к себе лицом, подцепляя пальцами подбородок. От его тёплого дыхания оставшиеся на лице белые волоски трепетали, Пак едва-едва зажмурился сквозь сон от неожиданных касаний. Сухими губами альфа коснулся тёплой щеки, и ещё раз чуть ниже, и ещё. Он вёл эту дорожку нежности по всей пухлой щечке, заворачивал её в лабиринт и уходил к уголкам губ. Юнги коротко поцеловал Чимина в обсохшие за ночь губы, чуть прерывая его дыхание. Всего пару секунд, которые всегда отзывались разлившейся под рёбрами лавой. Она заливала внутренности, протекала жаром по венам и спирала лёгкие, сдавливала их, оборачиваясь вулканическим камнем вокруг. Шумно выдохнув носом, Юнги оторвался от самых любимых губ, как хищник от своей жертвы, и игриво прихватил зубами кончик носа. Чимин сразу же недовольно прищурился и попытался отмахнуться от назойливой помехи, что отвлекала его от сладких снов.       Альфа улыбнулся и сладко впился поцелуем в открытую шею, от чего нежная кожа тут же покраснела под терзаниями языка и аккуратными движениями зубов. Пак начал ворочаться во сне, перевернулся на бок и укутался тёплым одеялом с головой. Юнги усмехнулся — как будто Чимин всё ещё не запомнил, что это одеяло ни от чего его не защитит. Тем более от горящего изнутри желанием и нежностью альфы. Мин спустился и, подцепив одеяло, залез под него, наваливаясь сверху на возлюбленного. — Юнги-и, — недовольно пробурчал Чимин. — Да, любимый? — Ну выходной же-е. — У моей любви к тебе не бывает выходных, уж прости. — Ты невыносимый, — бросил омега в попытках снова уснуть.       Но, конечно, эти попытки были сразу прерваны альфой. Тот резким движением потянул Пака за плечо и перевернул обратно на спину, раздвигая сексуальные ноги своим коленом. Его холодные ладони забрались под белую футболку и медленно потянули ту наверх, от чего ткань собралась у груди Пака. Юнги едва коснулся губами бледно-розового соска, ласково провёл кончиком языка вверх-вниз и, наконец, втянул губами бусинку в вакуум. Чимин беспомощно промычал, попытался сдвинуть ноги, но лишь горячо сжался бёдрами вокруг мужского колена. В комнате повеяло более ярким, распускающимся бутоном пиона, запах цветка оборачивался нитью вокруг уже вовсю разлетевшихся ароматов свежего хлопка. Юнги слегка сжал зубами сосок, с которым вдоволь наигрался, в то же время поигрался между фалангами со вторым, потянул оба вверх, ощущая, как всё тело подаётся навстречу. — Чёртов альфа. — Ангельский омега. Чимин, не открывая глаза, растянулся в блаженной улыбке. Его возлюбленный всегда таким был — нелюдимый и закрытый со всеми — самый нежный и разговорчивый только с ним. Альфа не знал, как правильно говорить о своих чувствах, не понимал, как объяснить, что с ним происходит. Но когда он был искренен, это цепляло и грело сердце сильнее, чем любые поставленные и выверенные речи. Чимина это цепляло, Чимин из-за этого безоговорочно верил и отдавал себя и свою душу в красивые, худощавые ладони. А те хранили, на любого близко проходящего с клыками взрыкивали и не позволяли даже малейший дискомфорт почувствовать от других.       Юнги с особой лаской спускался всё ниже, выцеловывал свои признания на коже, оставлял свои чувства на тазовых косточках, на мягком животике. Широкими движениями языка он отмечал каждую клеточку любимого тела, его пальцы как заново изучали все объёмы, складки, изгибы. Альфа уже сам ёрзал от нетерпения, сильнее нажимал коленом на слегка возбуждённый половой орган Чимина, выбивая из того мурлыканье и всхлипы. Самые нежные звуки во всей Вселенной. Пак глаза не открывал, но по сладкому запаху летних персиков и реакциям тела было очевидно — тот не спит. Альфа, достаточно одарив всё тело своей любовью, сел на колени у ног Чимина и закинул одну из них себе на плечо. Тонкая лодыжка и совсем маленькая стопа сочетались своей аккуратностью с невероятно возбуждающими и будоражащими сознание бёдрами. Юнги придерживал щиколотку пальцами, медленно поглаживая её, и спускался по ноге ниже, движениями губ вёл от выпирающей косточки у стопы по икроножным мышцам к колену, дальше по утренней припухлости на бедре и к краю трусов, что так легко подхватывались свободной рукой. — Даже не думай их снимать, — всхлипнул Чимин. — В этом деле я предпочитаю всё же сначала делать, а потом думать, маленький. Пак пискнул, отзываясь на нежные прозвища. Юнги делал его особенным, он позволял ему не держать лицо взрослого и стойкого человека, а подаваться естественным инстинктам и манере поведения. Слабый пол внутри него очнулся и расцвёл, как подобает омеге, добавил его характеру доброты и мягкости, что скрывались из-за этого порой жестокого внешнего мира. И эти незамысловатые прозвища давали Чимину помнить, знать, что в глазах Юнги он действительно «маленький».       Пак позволил альфе стянуть с него нижнее бельё, аккуратно отложить его в сторону и с силой раздвинуть ноги. Чимин уже сам тазом придвигался к Юнги, просил большего, хотел ещё и ещё касаний, столько, сколько альфа мог себе позволить, пока не уснёт от нехватки сил. Юнги не хотел играть, а лишь помочь возлюбленному проснуться, поэтому он, не медля, провёл широким движением языка по небольшой длине члена, ощутил естественную солоноватость во рту и проглотил слюну с родным вкусом возлюбленного. Чимин подтянул стопы ближе к тазу, пальцами сжал хрустящую от свежести белую простыню. Его альфа тем временем кончиком языка поигрался с уздечкой, коснулся им сокровенного чувствительного места под головкой и увлажнёнными слюной губами обхватил красноватую головку. Он аккуратно посасывал её, игрался внутри языком и пускал слюну, стекающую дальше по длине, к тщательно выбритому лобку и ниже. Чимин под ним всхлипывал, он держаться больше не мог и рваными движениями таза старался толкнуться поглубже, ощутить тепло на совсем нежной и чувствительной коже. Юнги ему в удовольствии не отказывал: он брал ту длину, что позволяло его горло, помогал себе языком и пальцами поглаживал самый низ живота. Так, тепло Чимина разливалось на повышенных скоростях и приводило к быстрому, но не менее яркому оргазму. Его маленькая чувствительная зона, касания к которой вызывали целые табуны мурашек.       Юнги был особенно усердным, не прерывал набранный темп, даже когда шея уже затекала, а челюсть начинала онемевать. Он не менял столь приятное тепло его рта на руку, не отвлекался от начатого, а потому чувствительный Чимин быстро подошёл к концу. Его ноги начали всё чаще подрагивать от резких импульсов удовольствия, что протекали по мышцам и находили свой финал в члене. В комнате уже можно было задохнуться от того, насколько тяжелым, глубоко сладким стал запах спелых персиков, сочащихся соком, и вовсю благоухающего пиона. Тяжело дыша, омега втянул живот, сильнее сжал пальцы, одной рукой схватился за ткань домашней футболки на плече возлюбленного и, едва ли не заскулив, всем телом поймал наступивший оргазм. Он стонал и ёрзал, пытался сжать бёдра посильнее, сотрясался в мышцах и чертовски любил.

***

      Тэхён думал, как быстро можно уволиться, заказать на выпуск заграничный паспорт и улететь к чертям из этой страны, лишь бы не присутствовать на мероприятии семьи его же директора? Омега за утро написал, казалось, сотни сообщений Чимину с просьбами и мольбами, чтобы тот придумал выход из сложившейся ситуации и увёл его от возникшей беды. Но Чимин не отвечал, Юнги тоже в сети не появлялся, а потому Тэхёну оставалось лишь самому устраивать мозговой штурм, предлагая свои безумные идеи маленькому Тани. Тот, казалось, лишь хитро дёргал усами и что-то умалчивал. Ким рад бы сказать, что заболел, что ему ужасно плохо, однако та самая совесть врать хорошим людям не позволяла, а потому уже через несколько часов омеге осталось лишь откинуть телефон, с которого он всё порывался написать Чон Чонгуку какую-нибудь ложь, и пойти выбирать более менее с его точки зрения приличную одежду для семейного ужина. У Тэхёна даже в голове это не укладывалось — он и семейный ужин семьи генерального директора? Звучало абсурдно и абсолютно сверхъестественно.       Но вот он, подцепляя пальцами свои подтяжки для штанов, доставал куртку из шкафа и с огромным количеством мыслей в черепной коробке спускался вниз, туда, где у подъезда, в тёплой машине его ждал Чон Чонгук. Тот, едва завидев выбежавшего омегу, тут же расплылся в широкой улыбке, от которой где-то внутри ёкало и вызывало желание улыбнуться в ответ настолько ярко, насколько это возможно. И кто такой Тэхён, чтобы противиться такому тёплому и давно забытому желанию просто быть добрым? Его уголки губ дёрнуло лёгкой улыбкой. — Здравствуй, Ким Тэхён, — тут же произнёс альфа, стоило Киму неловко забраться на пассажирское сиденье, предварительно отряхнув ботинки от не успевшего налипнуть снега. — Добрый день. — О Боже, да ты снова начинаешь. Я тебе не дедуля, что ж за манера общения такая. — Вас напрягает, что я отношусь с уважением? — Уважение и поклонение — разные вещи, дорогой друг.       Тэхён лишь в недовольстве фыркнул и сразу отвернулся к окну, оставив за спиной беззлобные смешки Чонгука. Тот так же плавно, как и прошлым вечером, выехал с дворовой территории и набрал скорость на широком проспекте, одними губами подпевая очередной новогодней песне, играющей по радио. Был какой-то особый шарм в том, что их едва ли не целый месяц круглосуточно крутили на всех станциях, одни и те же треки раз за разом. Несмотря на явный перебор, этим песням отчего-то всё же хотелось подпевать и даже рука сама тянулась сделать погромче, чтобы всей душой погрузиться в добрую, беззаботную атмосферу. Тэхён праздники не ждал, он просто-напросто их не хотел, но тихая мелодия, постепенно заполняющая салон со всех динамиков, успокаивала и приносила в беспокойную всё утро голову некоторый покой. Чонгук бросил быстрый взгляд в сторону пассажира и, увидев, как тот покачивает ногой в такт медленной музыке, немного прибавил громкости. Без слов, просто сделал. Ким за это был благодарен, ведь ему не хотелось нарушать ту безмятежность, что была навеяна такими лёгкими мелодиями и свободно льющимся, нежным женским голосом. Этот голос через уши пробирался глубже, освещал всё изнутри и находил самый главный орган Тэхёна, что нуждался в покое и тепле — сердце. Киму даже казалось, что Чонгук сбавил скорость и едет плавно, двигается также медленно, как эта мелодия. А ещё смотрит. Поглядывает в его сторону и аккуратно так, почти незаметно улыбается. И Тэхён улыбался в ответ.       Город они пересекли незаметно — всё-таки в вечер выходного на дорогах сложно было найти столько пробок и трафика, сколько собиралось каждый будний день в любое время дня и ночи. Чон Чонгук даже весьма обходительно удостоверился, всё ли в порядке с Кимом и не укачало ли его, а потом помог переступить через небольшие сугробы, что успели накопиться за день на тропинке от парковочного места до главного входа в дом.       Омега более осознанным взглядом пробежался по зданию, которое не успел рассмотреть от собственной усталости прошлым вечером. Двухэтажный частный дом «от макушки до пят» был обёрнут гирляндами тёплого жёлтого цвета. Тут и там на окнах можно было увидеть искусственные еловые венки, чья зелень разбавлялась небольшими шишками, веточками калины и засушенными яблочными дольками. Аккуратные фигуры ручной работы стояли у самого входа и заставили Тэхёна легко усмехнуться: маленькие воробьи на гиперболизированно длинных ногах, завёрнутые в вязаные шапки и шарфы, а рядом, почти как настоящий, оленёнок с золотистой короной и бабочкой. — А оленю без шапки не холодно? — вдруг решил поинтересоваться Ким у остановившегося рядом Чонгука. — Мама говорит, что его согревают его королевские амбиции. — А Вас? — М? Что меня? — Что согревает Вас? Чонгук задумался, заглядывая прямо в едва прищуренные, древесно карие глаза напротив. Он, казалось, хотел сказать что-то важное, что-то, от чего потом люди связаны большей близостью, может, даже дружбой, хотел поведать о том, что гложет. Но вместо этого Чон Чонгук лишь улыбнулся и ответил: — Наверно, то же, что и оленя. Ну и горячий шоколад. — О, без этого никуда. Поэтому считайте меня Снежной королевой. — Так у тебя тоже королевские амбиции? — Скорее королевская усталость, — усмехнулся Ким, замечая внезапно проявившиеся морщинки между бровей у директора. — Пойдем, Ким Тэхён. Нас ждут.       Чонгук открыл незапертую входную дверь, пропуская омегу вперёд. Тэхён и сказать ничего не успел, как откуда-то из глубины дома выскочил ураган под именем «мать Чон Чонгука», которая тут же принялась крутиться вокруг них и помогать повесить верхнюю одежду. Женщина выглядела достаточно низкой и худенькой, о её возрасте говорили глубокие носогубные впадины и морщинки под глазами, а также не редкие седые волоски на висках, у лба и по пробору. А когда она улыбалась — знакомые выступающие передние зубы, только чуть более отделяющиеся от основного ряда зубов. — Ну что же ты, пташка, как холодно оделся то! — суетилась она вокруг Тэхёна, поправляя ткань вязаного свитера, собравшуюся после куртки на плечах и руках. — На улице мороз дикий, а ты в одной кофте ходишь да брючках. Гук, ну-ка быстро принеси омеге плед! — О нет, что Вы! — засмущался Тэхён, бросая даже немного напуганный взгляд в сторону Чонгука. Он бы не хотел, чтобы альфа ухаживал за ним, даже по наводке от его суетливой матери. — Свитер достаточно тёплый, мне вполне комфортно, не волнуйтесь, пожалуйста. — И всё же! Женщина, словно маленький хорёк, поскакала вглубь дома. Что-то там тут же загрохотало, сопровождаясь её причитаниями и шумными вздохами. Чонгук едва улыбнулся одними уголками губ и, бросив быстрый взгляд туда, откуда исходили звуки хаоса, кивнул омеге головой в сторону другого дверного прохода. — Проходи. Она скоро вернётся.       Тэхён бесшумно прошёл за директором, оказываясь в просторной кухне. Тут и там висели гирлянды, создающие особую тёплую атмосферу в помещении; кухонный гарнитур вовсю красовался искусственными еловыми ветками, золотыми шарами разных размеров и небольшими звёздочками; по полкам было развешено пушистое серебро мишуры, поблескивающее в тёплом свете. Деревянные столовые приборы, венчики, доски и прозрачные стеклянные кастрюли придавали уюта, а маленькие снеговички и деды в красных шапках охраняли каждый уголок и манили взгляд. Но дыхание Тэхёна на несколько секунд забылось, как основная функция жизнедеятельности, когда тот перевёл взгляд на шикарную ель, разбросавшую свои широкие ветви. Глубокий зелёный цвет иголок просил любой упавший на него взгляд утонуть, покориться уюту и прочувствовать всем сердцем новогоднюю атмосферу. Некоторые ветки были аккуратно присыпаны из баллончика с искусственным снегом, отчего казалось, что прямо тут, в тёплой комнате, волшебным образом сохранились маленькие снежинки, спрятавшиеся ради безопасности в обширной хвое. Тэхён подошёл ближе, протягивая руку и касаясь одного из таких снежных островков. На подушечках почувствовался ребристый песок, маленькие крупицы, и Ким повёл пальцами выше, туда, где медленно покачивались перед новым гостем разнообразные фигурки. Деревянная сова с огромными глазами, блестящие снежинки, плюшевые кролики с золотым отливом. Ким насмотреться никак не мог, обходя ёлку по кругу и находя всё новые и новые интересные вещицы. — Нравится? — послышалось прямо за спиной, отчего омега неловко вздрогнул. — Вы… Вы меня напугали. — У тебя стоит дома ёлка? — Нет. Нет, у меня, если честно, совсем не было времени на украшения. Да и настроя… Но Ваша она такая… — Волшебная, правда? — Угу, — тихо ответил Ким, блестящими глазами уставившись на мигающие огоньки. Словно маленький ребёнок, никогда не имевший удовольствия увидеть настоящую новогоднюю ёлку.       Наконец найдя в себе силы отвернуться, Тэхён встретился взглядом со стоявшим совсем рядом Чонгуком. Тот всё это время смотрел прямо на него, не на ёлку. Омега осоловело моргнул пару раз и только собрал мысли в кучу, чтобы хоть что-то сказать в эту неловко нависшую над ними тишину, когда в комнату влетело самое громкое создание этого дома. — Ну что, мальчики, вы уже всё подготовили? Так. А чего это стоим? Берём муку, заворачиваем рукава и вперёд. Ужин скоро, а они тут стоят милуются. Давайте-давайте, — женщина ловко шлёпнула превосходящего её в размерах в два раза сына, из-за чего тот задохнулся вздохом и надул щёки. — Мам! — А что сразу «мам»! Твой омега вон стоит, не знает, что делать, а ты ему не показываешь. — Твой?.. — резко повернулся Тэхён, осознавая, что он только что услышал. — О нет, мы же не… — Конечно, твой. Чего вы уж маму за девочку держите, всё понимаю, всё знаю, не монашка же какая-нибудь. — Ма-ам, Тэхён… — Пельмени! Скалка и тесто вас ждут, мои дорогие. Чонгук, своего возлюбленного не обижать, понял? Чон прочистил горло, переводя взгляд с хлопающего глазами омеги на невероятно радостную женщину. Та всё приговаривала себе что-то под нос, подпрыгивала вокруг стола и расставляла все нужные продукты и предметы кухонной утвари. Мать Чонугка буквально светилась от счастья и всё поднимала взгляд на Тэхёна, хихикая каким-то своим мыслям.       Уже через несколько минут женщина чмокнула Чонгука в щёку, прощебетала что-то про магазин и бутылочку игристого и быстро исчезла в темноте морозного вечера. — И что это было? Какого чёрта, Чон Чонгук? — вдруг злобно ругнулся Тэхён, которому и слова не дали вставить. — Ким Тэхён, ты умеешь выражаться? — обольстительно улыбнулся тот, тут же шагая в сторону, подальше от отчего-то разозлившегося не на шутку омеги. — Почему Вы не сказали ей, что мы не пара? Вы ведь ещё вчера знали, что она именно это подумала, так? А я, идиот, думал, что это обычная вежливость. Оказывается, это сватовство, да? — Ти-ихо, зверь. Простишь меня? — Какой простить? Вы издеваетесь? Я ухожу домой, а Вы сразу же по возвращении матери объясняете ей, что мы не партнёры, и я совершенно не Ваш омега. — Ты видел, как она улыбается? — совсем тихо, так, что пришлось вслушиваться. — Что? — Её улыбка. Она искренняя, настоящая. Светлая. Да, у меня мать-бета, которая всю свою жизнь ощущала лишь порицание со стороны общества. Все говорили ей только о том, что она и кому должна, и никто не задумывался о том, чего она хочет. Мой отец полюбил её, несмотря на то, что его осуждали родители, отворачивались друзья, шептались за спиной коллеги. Они долгое время были в отношениях, совершенно одни, не принятые всем миром. Потом, конечно, отец упорным трудом, кровью и потом добился всех своих вершин и пьедесталов, смог создать крупную империю, компанию, которая у всех на слуху. И сейчас они живут в достатке, радости и, главное, покое. — Зачем Вы всё это мне рассказываете? — Я отвечаю на твой вопрос. Как бы их жизнь не изменилась, мама до сих пор думает об общепринятых нормах и о том, какими люди вокруг могут быть жестокими. Она слишком боится за меня, понимаешь? Крупный, несомненно горячий, — усмехнулся он собственным словам, — и успешный альфа, рядом с которым никто и никогда со времён первых курсов университета не видел какую-либо омегу. Мама волнуется, иногда даже очень сильно. И посмотри на неё сейчас — она едва ли не взлетает от счастья и благодарит Новый год за такое чудо. — А чудо это-о… — Ты, Ким Тэхён. Увидев тебя в моей машине и учуяв от тебя нотки омеги, мама сразу стала счастливее раз в пять, весь вечер мне писала эмоциональные сообщения. Я хотел тебе сказать, правда. Но сегодня она то и дело звонила, спрашивала, точно ли Тэхён придёт к нам, и я не смог объяснить. — Она так сильно хочет, чтобы рядом с Вами была омега? — Не-ет, конечно же, ей не просто нужна омега рядом со мной, моя мама не тиран. Не знаю, Ким Тэхён, может, ты действительно чудо, раз так сразу ей понравился. Мама в людях редко ошибается. Могу я попросить тебя не расстраивать её? Хотя бы не перед праздниками — она, словно ребёнок, в них влюблена и верит в волшебство Нового года. — Но что я могу? — Лишь не рассказывать ей. Это не будет для тебя сложным? У меня просто язык не поворачивается сейчас сказать маме, что она всё надумала и на самом деле никакого чуда не случилось. — Но я же не… — Все мы нуждаемся в этом чуде, Ким Тэхён. Тэхён не ответил. Что-то было в этих словах, в его интонации такого, что омега понял — это от сердца. Чон Чонгук вкладывал в эти слова что-то большее, чем просто обман матери и игру в возлюбленных. И Ким не мог не признать — узнать, что именно в них было вложено, он захотел вдруг больше всего на свете.