Земля с золой

После этой записки Таня вроде бы успокоилась. Перестала ходить по комнате будто зверь в клетки, перестала курить по четыре сигареты за десять минут, и даже стала порой спускаться вечером к Ани и Гуни вниз. Правда, чаще Таня молчала, чем говорила. Сидела будто чужая, пила остывший чай, и морщилась от любых громких звуков, а потом поднималась снова к себе, чтобы всю ночь рассматривать иссеченный трещинами потолок. Склепова смотрела на нее обеспокоена, Гуня пытался накормить, и даже Ягут однажды приехал, потому что Таня уже месяц не отвечала на зудильник. В тот день она впервые за полтора месяца вышла из дома. Как была с грязной головой и в куртке слишком тонкой для зимы. На улице вечерело и в свете уличных фонарей кружился первый снег. Таня с удивлением поняла что приближался Новый год. Ягун что-то рассказывал: о Кати, драконболе, о Магществе и Поклепе. Говорил что его зовут играть за сборную Лысой горы, что готовиться сделать Лотковой предложение, что обязательно когда-нибудь купит им дом с садиком. Ягун рассказывал обо всем, о важном и неважном, пытался то ли рассмешить, то ли подбодрить Таню. Но о главном он молчал. Не упоминал ни Ваню, ни некромагов. Не спрашивал почему Таня не звонит и не пишет, почему не выходит из дому и как дальше собирается жить. Только смотрел на нее с беспокойством и жалостью. И от этой жалости Тани было противно и липко будто она измазалось в чем-то неприятном. А уже в конце улетая Ягун спросил все же спросил, — Может тебе вернуться в Тибидохс? Магистратуру закончишь. Да и в Тибидохсе всегда легче. Вокруг все свои. Дом все-таки. Таня только неопределенно пожала плечами. Ей почему-то было все равно и на Тибидохс, и на магистратуру. Только совесть мучила, что работы нет и сил на работу тоже почему-то нет, и приходилось жить в долг у Гробыни. Противное и жалкое состояние. Через две недели после прилета Ягуна не выдержала Гробыня. Почему Склепова пошла к зельвару «за зельем от депрессии» и как умудрилась купить это зелье без рецепта от лекаря, Таня не знала. Но однажды придя домой Анька зло поставила флакон с зельем на стол и сказала: — Все, Гроттерша, хватит депрессовать. Будешь пить каждый день зелье и, если не поможет, поедем в больницу. На третий день приема «зелья от депрессии» Таня впервые написала письмо Глебу. Письмо было коротким не связным написанным будто в бреду в пять утра. Она просила за что-то прощения, уговаривала встретиться, ругала за то что украл зеркало. Это было безумие, а письмо было ее личным унижением, которое никогда не должно было попасть в руки адресату поэтому на утро оно было сожжено красной искрой без всякого сожаление. Но это было не последнее Танино письмо некромагу. Она писала ему раз в несколько дней. Писала какие-то глупости, что зелье от депрессии совсем безвкусное, а на улицы настоящая снежная зима и совсем скоро Новый год, писала что Гробыня вообще не умеет готовить, и кормит их всех бедный Гуня. Таня рассписывала все эти неважные бытовые мелочи и в каждом письме обязательно спрашивала как он там, не болит ли нога, сильно ли он злиться на нее. Но ответы на письма Таня не ждала, и Глебу их не отправляла. Она аккуратно складывала письма в коробку из-под обуви, где уже хранилась единственная сохранившаяся черная роза. Гроттер и сама не могла объяснить себя ни зачем пишет эти письма, ни почему их хранит. Ей просто казалось, что это была хоть какая-то тоненькая связь с некромагом. Письма наполненные глупостями и сожалением и странные сны, которые Таня так часто видела. Сны всегда приходили к ней с ранним рассветом и были на удивление реалистичными. Глеб сидел в незнакомой маленькой кухне, в черной водолазке и был как живой, совсем не изменившийся, за то время что они не виделись, казалось она может прикоснуться к нему и почувствовать шерстяную ткань этой чертовой водолазки. Бейбарсов смотрел на нее взволнованно, сам был бледен и хмурился. Он подливал ей в чашку чай и повторял: — Ты не ешь, Таня, ты совсем не ешь. Что с тобой? Посмотри до чего ты себя довела. Тебе надо есть. А Таня только смеялась, — ты говоришь совсем как Гуня, Бейбарсов. У меня все хорошо. Не нервничай так. И она просыпалась вновь у себя в комнате, но все еще чувствуя в комнате запах чабреца и мяты. Через полтора месяца Гробыня потащила ее в маленький магазинчик зелий устраиваться на работу. Тогда еще ни Гробыня, ни сама Таня не знали что этот день был началом совершенно нового этапа жизни. Наум Васильевич Сумароков встретил их мрачным взглядом и кривоватой улыбкой, которую вряд ли можно было назвать доброжелательной. — Значит, вот вы какая очередная депрессивная Гроттер? — Сказал он впервые встретив Таню. Старик внимательно осмотрел ее с ног до головы, ей даже стало неловко за свой потрепанный внешний вид, и скривив губы хмуро сообщил, — Я знал вашего деда. Он был еще тем мошенником. Надеюсь вы пошли не в него. Воровства у себя в магазине я не приемлю. — Я никогда в жизни ничего не воровала, — возмутилась Таня. — Вот и посмотрим. Я жду вас на работе каждый день в 7 утра и никаких опозданий. Выходной по воскресеньям, — Таня кивнула, — и еще хотите вы того или нет, но что-то о зельях вам все-таки придется выучить. Так началась Танина работа у Наума. Что-то о зельях действительно пришлось выучить. Сначала она учила те зелья, которые приходилось продавать, потом ингредиенты, которые приносили поставщики, потом зелья приготовленные для городской больницы и потихоньку Таня сама того не заметив начала проводить все больше времени не в самом магазинчики, а внизу в подвале где Сумароков оборудовал небольшую лабораторию. Через несколько месяцев Гроттер стала уже не просто продавщицей в магазине, а единственной ученицей самого мрачного и сварливого зельевара на всей Лысой горе. С тех пор прошло два года. Сегоднешний день никак не должен бы отличаться от всех предыдущих. Только вот курьер перепутал и принес тушки дар птицы не на работу, а сразу Тани домой. Пришлось тащить их через весь город в магазин. Но к семи Гроттер все-таки дотащилась до работы. Около магазина ее встретил уже поддатый Василий. Василий был местным бездомным, поговаривали когда-то он был неплохим поэтом, но потом спился, после неудачного брака. Не смотря на свое плачебное состояние любовь к книгам у Василия была неистрибима, поэтому порой Таня приносила ему что нибудь почитать, в осномном из лопухоидской классики. — Доброе утро, Василий — поздоровалась улыбаясь Таня, — что вам не спиться так рано? Я, кстати, вам Агату Кристи привнесла, как и обещала. Но Василий был отчего-то совсем не улыбчивым. Таня, мысленно пожав причами, положила на пол злосчастный мешок с тушками жар птиц и принялась открывать закрытую на всевозможные заклятия дверь. — Таничка, и вам доброе утро, — ответил Василий, и погладив плешивую макушку нахмурился, — за Агату Кристи, конечно, спасибо, но нам с вами, Таня, и без нее детективов хватает. — Детективов? — Удивилась Таня, — о чем это вы, Василий? «Наверняка опять с водкой переборщил вот и мерещится всякое, нашему поэту», — подумала Таня. — Да, вот странные слухи в городе ходят. Очень странные. Совсем у нас на Лысой горе не спокойно стало. — Да когда у нас спокойно было, скажете тоже. Надо уметь этим неспокойствием наслаждаться. Иначе тут не выживешь. — Уже окончательно открыв, дверь и вытащив из сумки потрепанный детектив, Таня повернулась к Василию и протянула ему книгу, — Вот, держите, эту вы еще точно не читали. — Спасибо, Таничка, порадовали. И все-таки будьте осторожны. Нехорошие дела здесь у нас творятся. Совсем не хорошие. — Не переживайте, где наша не пропадала, — рассмеялась Таня. И наконец зашла в магазин. Утро проходило как обычно поставщики тянулись вереницей, Вита опоздала на добрых пол часа, а в одиннадцать за своей данью пришел местный участковой. К часу уже умаевшись Таня, наконец, кое-как закончив дела, собралась к Надежде Павловне. Сумароков познакомил Таню с Надеждой Павловной, когда вдруг понял, что Гроттер всерьез и надолго увлеклась зельями и готова учиться всему, что Наум мог ей предоставить. Радовало ли это самого Наума, который никогда даже не думал, о что чтобы брать ученицу, тем более Гроттер? На этот вопрос Таня не знала. Сумароков как был так и остался мрачным и скупым типом, но ученицу свою учил добросовестно хоть и жестко. Настоящий зельевар должен быть немного лекарем, — часто повторял Наум, — ты должна не просто уметь приготовить лечебное зелье, но и знать как, когда и в какой дозе его использовать. Иначе от тебя никакого проку не будет. Поэтому спустя полгода он отвел ей к Надежде Павловне и сказал, — Ради всех Богов, научи чему нибудь эту бездарность! Она возомнила из себя будущего зельева, а раны даже бинтовать не умеет. Надежда Павловна в отличие от Сумарокова была женщиной доброжелательной, круглая и маленькая ростом она всегда улыбалась, любила выращивать в своем палисадники розы и считала что Таню следует срочно откормить чем-нибудь домашним. Надежда Павловна всю жизнь проработала лекарем в первой городской больнице. Но когда, после очередной смены начальства, вся власть попала в руки Владимиру Харю, Надежда Павловна громко хлопнув дверьми ушла и открыла частную практику у себя дома на улице Белый Английской Розы, что было буквально в двух шагах от магазина Наума. Таня к ней приходила пару раз в неделю. И вскоре уже знала все о сифилисе, туберкулезе и отравлениях ядами. А все потому что к Надежде Павловне приходила самая разная публика. Маргинальных персонажей и подозрительных типов у нее было много. Приходили к ней и с боевыми ранениями, и с укусами нежитью, и со всеми другими проблемами с которыми обращаться в официальную городскую больницу не хотелось. Ко всем своим пациентам целительница относилась одинаково тепло, никогда не изменяя своей добросердечности и не задавала никаких лишних вопросов. — Надежда Павловна, по моему этот тип кого-то убил. — Сказала как-то Таня после очередного такого пациента. На что она лишь улыбнулась и совершенно спокойно, будто речь идет о погоде, ответила, — все может, дорогая, все может быть. В тот день Таня пришла к Надежде Павловне как и договаривались к часу, но обычно всегда открытая дверь, была почему-то закрыта. Таня постучала, но никто не ответил. «Странно, — подумала Таня, — обычно Надежда Павловна всегда предупреждает заранее, если приходить не надо». Гроттер помявшись у порога, уже хотела уйти, но тут вдруг дверь приоткрылась и в щель высуналось бледное лицо целительницы. — Таня, слава Богам, это ты. Проходи. — Надежда Павловна, что-то случилось? — Таня оглянула приемную. Посреди комнаты стояла ширма, а на кафельным полу растекалась лужецей кровь. — Надежда Павловна, кто-то умер? — Отчего то дрожащим голосом спросила она. — Нет, пока нет. Мой руки быстрее, мне нужна помощь. За ширмой на кушетки лежал человек. И в этом не было ничего странного, вот только лицо у человека было будто обугленное, а голая худая грудь исполосована до мяса красными полосками. — Что с ним случилось? — Спросила Таня. — Это наказание. — Тихо ответила Надежда Павловна. — На смажь его раны Тихим отвар, если не поможет будем думать что делать, а я пока займусь проклятием. Целительница дала Тани маленький котелок с синеватым отваром и мочалку и Гроттер тяжело вздохнув начала потихоньку обмывать им грудь больного. «Похоже на то что его били кнутом, но крови мало. Та кровь, что на полу явно была не от кнута», — поняла Таня, — «значит остальные раны, Надежда Павловна уже залечила». — Протирай их хорошо, — снова заговорила целительница. Это кажется, что раны самые безвредные. Кнут был волшебным, раны отравлены. Нужно будет промокнуть бинты отваром и замотать его ими. А потом вы с Наумом приготовите антидот, я скажу какой, и он будет пить его не меньше месяца. — А что с лицом? — Спросила Таня. На лицо она старалась не смотреть, оно было черным будто запеченная в углях картошка, только нос торчал, слишком большой для такого худого лица, но тоже явно обгоревший. — Он не обгорел. — Ответила Надежда Павловна, — Это проклятие «Внутреннего огня». Обычно его накладывают на предметы, чтобы защитить их от воровства. — Он пытался что-то украсть? — Все может быть. В любом случае странно, что этот человек еще жив, от боли обычно в таких случая останавливается сердце. — Его можно вылечить? — Да, но глаза, видимо, уже не спасти. Дальше они работали в тишине. Надежда Павловна бормотала какие-то заклинания, и водила над лицом больного белым камнем, который, как уже знала Таня, вбирал в себя проклятие и был большой редкостью. А Гроттер осторожно смазывала его раны Тихим отваром и перебинтовывала его. Они работали молча около часа, пока наконец вспотившая Надежда Павловна не отошла от больного и не рухнула в рядом стоявшее кресло. — Жить будет. — Он все еще черный. — Это пройдет. На сегодня я закончила. И ты тоже, Таня. Собирайся домой. — Надежда Павловна, а глаза? — Не знаю, пока рано что-либо говорить. Мне нужны будут зелья, — Надежда Павловна что-то написав на ближайшей бумаги протянула ее Тани. — На передай Науму. Если он будет спрашивать, скажи все прошло хорошо, но зелья нужны к завтрашнему вечеру. Но Наум ничего не спрашивал. Когда Таня вернулась он лишь искоса посмотрел на нее, не отрываясь от своего котла и протянув руку взял записку Надежды Павловны, а прочитав усмехнулся и сказал, — я сегодня вечером все приготовлю, завтра утром придешь по раньше, зелья я оставлю на столе, отнесешь нашей знакомый. А сегодня уже поздно иди домой, Гроттер. — Вам помощь не нужна? — Единственное что мне нужно, Гроттер, чтобы ты исчезла с моих глаз. И Таня с облегчением ушла. Ей и самой хотелось домой, ноги болели и отказывались держать, все мысли были только о горячем души. Даже есть от усталости не хотелось. Только бы добраться по заснеженным улицам домой, там наверное уже и Гуня с Гробыней пришли. Гломов обещал грибы с картошечкой пожарить. Но когда Таня пришла домой грибами с картошкой не пахло. Было тихо и темно. На столе стояла бутылка водки и пустые рюмки. — Аня, что случилось? — Испуганно спросила Таня. — Вот и ты сиротка, а у нас тут новости, — весело ответила Гробыня, — представляешь, Кощея Бессмертного убили. И Аня Склепова рассмеялась опрокинув в себя рюмку водку. Только смех почему-то был не веселый. Смерть Кощея означала, что в стране начнутся перемены, и что-то им всем подсказывало, что перемены им не понравятся. Ох как же они оказались правы.