Когда зацветет олеандр

***

      Верховный Эпистат очень торопится; наконец-то спустя долгое время мужчину встречает не холодная хижина без намека на зажженную свечу, а родное человеческое тепло. Он ловко минует веселящуюся после долгого дня толпу охотников, отмахивается от предложения Тизиана хорошенько напиться и, ничего не замечая рядом с собой, просто спешит домой.       Окружающие его пейзажи стремительно сменяют друг друга, постепенно переходя на рыночные навесы и пыльные улицы. Летняя ночь поразительно светла для такого времени, и Амену даже не нужен фонарь, чтобы видеть все вокруг. Он, как прирученный когда-то хищник, движется навстречу своей шезму, пряча от посторонних глаз лукавую ухмылку.       «Не ложишься ведь, пока не вернусь. Вредная, о здоровье бы лучше позаботилась,» — последний крюк делает, за угол сворачивая, и тихо крадется внутрь.       Слуга Менеса Второго никогда не подумал бы, что ради кого-то меняться будет, подстраиваться. Он, грозный предводитель, от чьего имени в некоторых поселениях до сих пор чужие умы содрогаются.       Однако времена меняются, как и привычки, как и отношение ко многим прежде важным вещам. Амен — взрослый мужчина, но даже самые строгие и серьезные мужья перед женами мягкими делаются.       «Проклятье, как же невовремя!» — он хочет выругаться вслух, но одергивает себя.       Ноги под тяжелым весом попросту не способны ступать тише, к тому же тот на упавшее письменное перо не нарочно встает. Противный короткий треск вынуждает его сморщиться, а также привлекает внимание Эвтиды. Та оборачивается от окна, в сторону убирая прежнее занятие, и странно улыбается, теплом своим заряжая.       — Хотел вернуться раньше, но мы вычислили предположительное местоположение… — нет, охотник совершенно не отчитывается, а рассказывает о прошедшем дне.       Или все-таки отчитывается, как бы прося прощение за очень долгую задержку. Размяк за прошедшие годы, да и поседеть бы с ней успел, вляпайся черномаг в новую неприятность. Благо она обо всех таких инцидентах предупреждает, и количество волос на голове у Амена пока что не уменьшилось.       — Давай не будем о работе, — со спины к нему ласково прижимается да в сторону плутовски толкает.       Сегодня она кажется ему более игривой, чем обычно. Ему уже и не припомнить, когда они надолго вместе оказывались. То срочные вылазки, то неприятность какая в городе случится. Эвтида же в это время дома его терпеливо ждет, грусть в глазах терракотовых пряча и хозяйством занимаясь.       Неделю тому назад обещал ведь, что выходные возьмет и им двоим день посвятит. Неужели в первый раз солжет ей, обещание не исполнив? Нет, что бы ни случилось, не было еще такого случая, чтобы Амен слово данное не сдержал. И девушка всецело благодарна ему за это.       Мужчина окаменевшими ногами перебирает, пока та следом крадется, и на стул садится. В комнате густая и непроглядная темнота, хоть он и замечает, как Хаткор в очах Эвы коварно улыбается. Девушка черную ленту ему за голову заводит, перекрещивая её концы, проверяя, увидит ли что-нибудь охотник. Лишившись зрения, человек приобретает обостренные чувства и яркое воображение.       «Дойдешь ли ты до конца, моя Неферут?» — он хочет спросить об этом вслух, но черномаг мягко целует его в губы.       Происходящее возбуждает, медленно снося из без того шаткую крышу. Скопившееся в мышцах напряжение отдает сладкой истомой. Амен резные подлокотники сжимает, чтобы не сорваться, и языком в девичий рот проникает, лаская остро реагирующее небо. Тем временем Эвтида глухо стонет, реагируя на каждое его движение, и стягивает всю мешающую одежду.       Где-то пробегает мысль о несправедливости, потому что она одета. Рваными движениями Эпистат к любимым волосам прикасается и от дневного платья избавляется. Все же не пропадают навыки: быстро и ловко справляется со всеми крючками и застежками. Хотя мысль о том, чтобы разорвать одеяние, куда сильнее.       Запылившаяся накидка летит в угол вместе с широкими штанами, не проходит и двух минут. Они так и не отстранились друг от друга, словно это стало привычкой. Будто пара сроднилась настолько, что въелась каждому под кожу и вместе с кровью циркулирует по сердцу.       — Позволь показать, как я тосковала, — едва слышно шепчет, садясь на мужские колени.       Шезму берет приготовленную заранее веревку, не глядя перехватывая скользящие по груди мужские ладони и связывая те за его спиной. Амен несколько шокированно разрывает целомудренный поцелуй, с интересом вслушиваясь в дальнейшее представление. Не видя ничего, сложно не поддаться пороку, особенно если это дорогая сердцу женщина.       — Эвтида… — сознание верно движется к точке невозврата, пусть он и сопротивляется.       Довольная полученной реакцией, шезму продолжает незамысловатое занятие, прокладывая дорожку поцелуев к его уху. Прикусывает кончик мочки, опаляя тот своим дыханием, и ощущает, как внизу все тяжелеет. Она и сама сильно возбуждена, но ночь только начинает стыдливо краснеть от увиденного. Острым языком по ушной раковине проходится да пальцами густые пряди перебирает.       — Думал обо мне, Господин? — хотя и сама знает, что ни один его рабочий день без… Мыслей о шезму не проходит.       Девушка сгибает ноги в коленях, аккуратно обвивая Эпистата лодыжками. Так и сидит на нем, пылающую грудь под мужские ласки подставляя и воздух через нос рвано выдыхая. Зависимая от его касаний, она нижнюю губу прикусывает и не нарочно оттягивает волосы охотника. Тот почти полностью обездвижен, но даже так Эву на Небеса превозносит.       Отдается во власть инстинктам и чувствует, как собственное тело свинцом все больше наливается. Исфет, как же он соскучился по ней: резковатой, открытой, родной. Нехотя от правой груди отрывается, чтобы наконец вымолвить то, почему они очень долго хижину не покинут. Грубоватым и чуть охрипшим голосом вынуждает их в бездну падать:       — Что делаешь, Эва? — натягивает веревки, которые руки прочно удерживают, шезму коснуться желая, — Зачем до беды доводишь?       Он совершенно нагой перед ней; каждая клеточка, каждый нерв напряжены до предела, пока девушка медлит, удовольствие растягивая. Словно за все насмешки отыгрывается и мстит, как истинная рехет. Тем не менее, Эпистат ждет, как та поступит дальше. Зверь, который внутри сидит и к добыче рвется, притаивается, хоть разум мужчины и затуманен сильно.       «Забавляется… Знает, что контроль в её руках,» — на подкорках создания обрывки невысказанных мыслей плавают.       Слух охотника острый, любое движение улавливает. Кожей осязает, как воздух подле него шевелится, пока Эва встает и отходит ненадолго. Заминка короткая, потому что она возвращается быстро — наверняка захватила что-то. Любопытство берет верх над Аменом: на что решилась неугомонная Неферут?       Темная лента на глазах воображение его развязывает, картинки яркие в голове рисует. А шезму времени даром не теряет, пользуясь ситуацией. До предела инстинкты обострились у него, почти во власть зверя отдавая. Прикоснуться, прикоснуться прикоснуться.       Проворными пальчиками флакончик маленький открывает, с характерным звуком крышку куда-то вдаль отбрасывая. Тонкий шлейф мирта по комнате расползается, расслабляя, ум окончательно отключая. Эвтида знает: его это аромат, такой же резковатый, терпкий, но в то же время несколько нежный. Не зря с торговцем на рынке спорила, чтобы повыгоднее тот купить.       — Нельзя столько работать, ведь дома жена по тебе тоскует, — ладонью по мужскому лицу скользит и легким поцелуем по щеке мажет.       Эпистат навстречу тянется, чтобы мгновение продлить; чтобы тепло, которое от любимой исходит, надолго запечатлеть. Он одержим этой девушкой больше, чем кто-либо другой. Единожды уже потерял ту, однако больше никогда не позволит случиться подобному.       Шезму улыбается, в губы того целуя, и на предназначенную для специально для неё картину смотрит. Склянкой вертко орудует, видя, как по телу Амена мурашки носятся. Хотя отнюдь не мурашки это, а желание, чистое, необузданное. Еще пара мгновений, и игра закончиться может вместе с выдержкой его.       — Бедствие призываешь, Эвтида…       Дорожки ароматного масла нерасторопно стекают по жилистой шее, мускулистой груди, впалому животу… Бегут все ниже и ниже. Эва будто бы дразнится, хотя и сама возбуждена до предела. Вот он: великий и грозный Эпистат, сидящий на коленях перед простым черномагом. Полученная ненадолго власть опьяняет, сводя с ума, подстегивает к большему.       — Пойми же: я и есть твоя беда.       Девичий голос осип от завораживающего зрелища. Погруженный в самую настоящую похоть, желающий обладать всецело и без остатка, но покорно терпящий долгую прелюдию. Охотник реагирует на каждое её действие, каждое дуновение ветерка, тянущегося из-под двери, — и эту реакцию вызывает только она, Эвтида.       — Моя. Моя гос… пожа, — не ожидал, что подобное вызовет в нем столько эмоций.       Мужчина шумно выдыхает, когда ладонь её гремучей змеей ползет все выше по бедру. Разительный контраст: холодные, почти ледяные девичьи кисти и горячее, обжигающее масло — словно он утопает в Ниле и сгорает в пламени костра одновременно. Запястья, прочно стянутые тесьмой, дергаются, почти выдавая тот факт, что Амен высвободился.       — Любимый господин, — мурлычет, задерживаясь в области паха, — возвращайся с работы пораньше. Пообещаешь?       Сегодня она управляет охотником, словно марионеткой. Ловкими и выверенными жестами ко всем его слабым местам притрагивается, какие-то глупости в пустоту шепча. Сама насаживается, круговые движения тазом совершая, и удовлетворенный стон сдерживает, чтобы в голос не закричать.       — Я взял выходной, Неферут. Поэтому не думай, что избавишься от меня так быстро, — помогает ей, навстречу поддаваясь и рискуя от преграды к любимому телу избавиться.       Мужчина под быстрый темп подстраивается и меняет угол, лишь бы увеличить глубину ощущений. Пусть и обездвиженный, однако он тоже ситуацией может управлять. Чарующий аромат похоти смешивается с нотами мирта, окружая влюбленную пару. Шезму ненадолго вырывается из плена дикого желания, не вовремя говоря какую-то глупость:       — Аменизм какой-то.       Привязанный к стулу, охотник дергается, разрывая долгий поцелуй и, как всегда, смеясь над её комментарием. Возбуждение так и густеет в окружающем их воздухе, правда атмосфера сделалась более разряженной. Он поправляет пребывающую в экстазе бывшую шезму, самодовольно принимая её комплимент:       — Мне нравится. Но тогда лучше аменианство, Неферут.       Эве симпатизирует его реакция. Впрочем, шутка так и повисает в воздухе, когда девушка вновь на него опускается. Чувство заполненности, целостности охватывает ту, вынуждая замедлиться, по грани от разрядки ходить. Охотник шипит, стоит смениться углу проникновения, так и не видя, как маняще выглядит со стороны их близость.       — Развяжи, — нет, не достает у него терпения, чтобы эту пытку выдержать.       — Тогда точно не отпустишь, — хоть Эва и явно не возражает, но выпадать из мира на несколько дней ей не хочется.       Впрочем, девушка послушно снимает с мужских запястий прочную веревку, уже зная, что последует за этим. Амен даже не обращает внимания на синеющие на кистях полосы, сбрасывая с глаз темную ленту. Мгновенно взгляд к Эвтиде приковывает, представленной картиной наслаждаясь. Разомлевшая, уставшая, полная страсти и желание, и такая счастливая, что он сам улыбнуться хочет.       — Да, я не повторяю совершенных ошибок дважды, — короткая перепалка обрывается.       Эпистат нависает над любимой женщиной, перенося их к кровати. Делает пару неровных шагов, и спина Эвтиды соприкасается с холодной простыней. Она шипит, прижимаясь ближе к охотнику, не позволяя тому отойти. Хотя куда он может сбежать от такой непокорной и сумасшедшей жены?       Разве что на тот свет, да и то вряд-ли получится. Если союз благословили боги и надежно переплелись Ка, можно ли разорвать данную связь? Да и Эвтида точно не отпустит его, полюбила и полюбилась сильно, до невозможности.       Поспешно, но бережно укладывает ту, сам сверху, как хищник, нависая. От пупка постепенно вверх поднимается, ни единого участка оголенной кожи не пропуская. Доказывая: моя и больше ничья, никому не отдам.       Слегка прикусывает алеющий сосок, посасывая горошину и наслаждаясь новым стоном, вырвавшимся из девичьих губ. Каждый звук, который издает Эва по отношению к нему, опьяняет, окончательно срывая с тормозов. Никакой выдержки не остается, когда они наедине оказываются.       Не давая ей передохнуть, Амен поднимается выше и зацеловывает манящую шею, периодически оставляя на той собственнические метки; правой рукой оттягивает отросшие за несколько лет волосы, массируя голову у самых корней; левой же придерживает за худощавые лопатки, чтобы та не упала и не ушиблась.              Они правда не выйдут из покоев даже после первых петухов; зашедший рано утром Тизиан насмешливо приоткроет входную дверь, встретившись с другом не раньше полудня, и похлопает того по плечу. Амен улыбнется, вспоминая свою непокорную Неферут, и наденет капюшон накидки, чтобы спрятаться от палящего солнца. Охотники так и не узнают, сколько меток осталось на теле их предводителя после бурной ночи.

***

      Лунные, но беззвездные ночи сменяются туманными рассветами, а те, в свою очередь, прячутся за палящим солнцем нового дня. Природа словно угомонилась и бросила изводить путников, которые движутся по её пустыне. Изредка можно заметить, как среди раскаленных песков ходят одинокие караваны торговцев и едут запряженные колесницы слуг фараона.       Населяющие столицу бедняки все также сидят возле храмов, прося милостыню и подаяние. Новоприбывшие в Фивы учителя начинают набирать себе учеников, потому что последним приказом Менеса Второго было повышение грамотности среди населения. В целом, курс политики сохранился, разве что сократился уровень нищеты среди подданных.       На месте прежней разрухи строятся монастыри и хозяйственные здания. Много денежных средств было выделено на это. Сжигаются некоторые места для публичной казни и порки. Владыка заново завоевывает авторитет, только уже как более миролюбивый и справедливый правитель, которому важно знать, как живет его народ.       Спустя три года после кончины Мостафы шезму остается все меньше и меньше. Кто-то бросает опасное занятие, а кто-то, благодаря покровительству столичных жрецов, переходит к тем в ученики. Эвтида тоже прекратила танцевать на острие кинжала, выбрав мирную и спокойную жизнь подальше от эпицентра бури. Давно пора, ведь обещала Амену, мол, достаточно с неё; да и он твердил, что занятие погубит девушку.       После кровавой трагедии в день восхваления Сета они вначале и не отходили друг от друга. Вернее, охотник не выпускал её из виду, будь Эва на рынке или рядом с фараоновым отрядом. Эпистат попросту поверить не мог, как она выжить сумела, если раны столь глубокими были. Счастью и облегчению поверить не мог, ведь, когда черномаг перестала дышать и в воздухе в Мостафой растворилась, и его сердце тоже биться прекратило.       Неделю Амен из хижины мрачной не выходил, молчание храня и на оклики друзей не реагируя. Семь дней Тизиан достучаться до почти брата старался, надежды не теряя. А на восьмое утро, пока солнце еще не поднялось на уровень горизонта, её привел. Маленькую, вымотанную, уставшую, но живую. Эвтида ничего тогда не произнесла; села рядом и молчала, пока мужчина ту в объятиях крепких сжимал.       Шезму переселилась в ставшее родным жилище, поначалу много грустила и о чем-то думала. А в один день снова решилась рассказать уже все: и про пророчество, и про Бастет, и про далеких предков. Голова разрывалась от количества полученной информации, но охотник понял: теперь лишь вместе и рука об руку. Довольно с Неферут, достаточно натерпелась.       И в один солнечный день, вдали от городского шума и суеты, возле чистого и разливающегося Нила, сделал ей предложение. Тогда это казалось как-то спонтанно, непосредственно; не сказать, кто из них больше нервничал. Одно ясно: данное Эпистатом слово всегда будет сдержано. Пообещав уберечь и не сумел этого сделать, мужчина не повторит своих ошибок.       Сказать, что Дарующая жизнь удивилась, — ничего не сказать. В искрящихся радостью глазах таилась та самая нежность, которая вдохновляет на великие подвиги и свершения. Ради таких женщин начинают войны и проливается не одна кровь.       Девушка безудержно засмеялась, бросившись к любимому на шею, и долго-долго не отпускала. Крепко обвивая уже-мужа ногами, грозилась упасть с ним в реку, но не трусила перед этим. С ним куда угодно; сердце охотника самое верное и преданное.       Вот так, без пышного платья, разноцветных букетов и множества гостей, соединились две уставших от жизни души. Среди горестей они отыскали собственный ключ к счастью и постараются навеки его сберечь. Судьба ничего не преподносит просто так, а они умеют извлекать из нее уроки.       За несколько лет брака девушка так и не растеряла былых дерзости и упрямства; наоборот, осмелела, приобретая некие шарм и очарование по отношению в охотнику, продолжая открываться с новых сторон. Отряд фараона до сих пор дивится, за какие такие заслуги их предводителю она досталась.       Из «верного писаря», что когда-то ночами сидела возле постели Эпистата да повязки окровавленные меняла, до справедливой госпожи, которая может разрешить любой конфликт мирным путем.       Зная об её темном прошлом и настоящей профессии, а также о поступке, который в корне изменил ход истории, они не отвернулись. Если поначалу, как и прочих черномагов, хотели отвести на палаческий эшафот, на прилюдную казнь…       То теперь улыбчиво склоняют свои головы, здороваясь и отдавая ей честь. Эва смущенно приносит им на завтрак прохладное молоко и пару лепешек, рассказывая о последних новостях и интересуясь их здравием и проблемами.       Ливий, выбившись в талантливые лекари, покинул столицу и уехал на окраину государства. Сейчас там очень нужны умелые целители, потому что в Египте до сих пор медленно восстанавливается порядок, несмотря на то, что хворь покинула измученный народ. Сразу в стороне держался, в беспокойное пламя не лез, вот и не коснулось его ничего почти.       Изредка парень возвращается к одной непутевой госпоже, привозя настойки и масла, которые могут пригодиться в быту. Эвтида встречает того тепло, сразу объяснив мужу, что это просто друг, который злых намерений не имеет.       Да и охотник как-то и не замечает во врачевателе конкурента. Ливий стал серьезнее и смиреннее, хоть подтрунивать над людьми не бросил. И поможет, и словом ободрит — такие в почете у молодых девушек.       Ёран тоже покинул службу, посчитав, что достаточно с него. Молодой еще, помнит, какая мистика творилась, пока тот на посту стоял. Парень переехал и купил хижину, занявшись гончарным делом, получает вполне приличный доход.       Правда, сторонится ныне многих, чуждается, прошлое навсегда вычеркивая и смотря только вперед. Одиночество смыслом жизни избрал и впредь не привязывается ни к кому, лишиться боясь.       Сверхъестественное больше не тревожит Египет; успокоились боги, жертву приняв, и простили измученный народ. Анубис былой силой преисполнился, от недуга избавившись, и лично бывшую шезму на счастливую жизнь благословил.       Дарующая Жизнь с упоением об их встрече вспоминает, когда бог её с того света буквально вырвал, в свое царство не пропустив. Помогло-таки одолженное у Азенет ожерелье: именно из-за него Эва живой осталась.       Оказывается, дух принцессы всегда рядом с черномагом был, от основных невзгод уберегая. Милостивый Шед тогда еще знал, что не искупила она проклятие кровью своей, а отсрочила, на хрупкие плечи нерожденной шезму перекладывая. Отблагодарила Принадлежащая отцу за закрытый долг Эвтиду и в воздухе растворилась. Упокоилась с миром душа дочери Зелимхана, отныне и вовеки веков.       Тизиан все еще хитро поглядывает на Эву, ехидно посмеиваясь, когда же та превратит гончих фараона в надежных нянек. Впрочем, тот и сам не против посмотреть на это, если, конечно, выдастся случай. Верховный Эпистат пытается усмирить друга, хоть и бесполезно это: самому хочется, чтобы дети рядом бегали, надоела тому холостяцкая жизнь.       Теперь Амен уходит с дежурств гораздо раньше, во многом доверяя своему помощнику. Обязательно приносит остепенившейся Неферут какую-нибудь диковинку, с которой она может разбираться вплоть до его возвращения. Эва оказалась хорошей хозяйкой, и с момента их переезда в более просторный дом все лежит на своем месте.       Иногда мужчина задумывается: неважно, какой беспорядок в комнате, ведь именно от шезму гармония исходит. Впрочем, с письменами девушка так и не подружилась. Освоила готовку, радуя мужа кулинарными шедеврами, нашла законную подработку, чтобы не сидеть на чужой шее, но… От свитков держится подальше, удивляясь сама себе, зачем она вообще раньше писарем была.       Все начиналось тысячи лет назад, и никто не мог подумать, что это оказалось правдой. Жадность и корысть, подлость и обман — вот, что разрушает человеческие души. Один из черномагов поплатился дважды, так и не усвоив преподнесенный судьбой урок.       Потомки же должны учиться на чужих ошибках, чтобы попадать в куда меньшие неприятности. Доброта и самоотверженность, смелость и любовь — вот, что спасет, возвращая все на круги своя.       Богам нельзя вмешиваться в жизнь простых смертных, однако иначе те не сумели бы выучить бесценный урок. Самым мудрым оказался Шед, избавитель от напастей и болезней. Он тоже заплатил высокую цену за чувства к египтянам, но ничуть не жалеет. Разве можно сожалеть, если теперь твои дети счастливы и спокойны?       Белоснежное соцветие олеандра заключило в себе целую многовековую историю. Ведь растение может как спасти, так и навредить. Главное: в чьих именно руках оно находится и ради каких целей используется. Все зависит от помыслов, и каждый шезму отныне знает об этом. Ядовит как высокий побег, так и подземные части.       Часто с людьми бывает подобное: есть те, от которых исходит яркий свет, а есть и те, кто всегда его поглощает. Мостафа просчитался, когда говорил, что они с Эвтидой похожи. Девушка являлась тем самым солнцем, которое осветило всем дорогу в новый мир; солнцем, что изначально светило лишь для одного охотника.       Да, в её крови текла тьма самого древнего черномага, но она смогла обратить это во всеобщее благо. Кто бы подумал: обычная рехет сделалась ключом мироздания, даровав искупление Шеду и мир Древнему Египту.       На сиротливой пустынной окраине сидит пожилой мужчина, который и поведал потомкам эту историю. Никто не догадывается, что тот лично участвовал в происходящих ранее событиях, а сейчас лишь доживает долгий век.       Старик одинок, потому что успел потерять всех близких. Однако, находясь в здравом уме, все еще рассказывает путникам о тысячелетнем проклятии и отважном поступке одной колдуньи.       Подобно мантре, легенда оживает в его устах и разливается, словно полноводный Нил. Расплывчатые образы залегают в сформированных временем разумах, оставаясь там навсегда. Странник многого уже и не вспомнит, но шаловливая улыбка темноволосой красавицы и воинственный взгляд счастливого охотника не сотрутся из его памяти никогда.       …Олеандр зацвел, но кто-нибудь говорил, что история любви великого Эпистата и бывшей шезму закончилась?