Когда зацветет олеандр

***

      В доме темнота, осязаемый и почти непроглядный мрак: через, прикрытое шторкой, окно едва ли просачивается лунный свет, узкой полосой идущий вниз. Приспособившись к сумраку, Эвтида уже различает вещи, находящиеся вокруг, скользит по ним взглядом. Впрочем, не цепляется ни за что, потому что глаза её пустые, безразличные.       Сидя на холодном полу и обнимая колени руками, рехет думает. Много, тщательно, взвешивая все, что так долго откладывала. По ногам тянется прохладный ветерок, но душой девушка сейчас далеко не в хижине. А там, на свободе, где солнце нещадно кусает кожу и поют цикады.       «Раньше казалось, я судьбой своей владею, а сейчас та постоянно в чужих руках. Средством для достижения цели, разменной монетой оказалась… — от озвученной мысли задыхается, но не прекращает. Хоть перед смертью, которой когда-то так боялась, истину признает. — не уследила, как в новую передрягу ввязалась, чувствам отдалась».       После встречи с Аменом девушку снова пришлось запереть в хижине, приставив охрану. Хотя это скорее для вида, из необходимости — шезму все равно больше некуда бежать. До казни остается где-то четыре часа; спасением от плахи может быть разве что самоубийство. Эвтида не слаба характером, и погибель хочет принять достойную.       «Об одном жалею: Эпистата вовремя оставить не смогла. Уйди я в ту ночь, может и не произошло бы многого. — с горечью усмехается, представив, как тело поедают пустынные змеи. Мостафе совершенно точно нужна её душа, но никто не упоминал про физическую оболочку. — Где же ты, великий черномаг, угрозой над нами нависший?»       Думает, только временной игрушкой была для Мостафы. Ведь он подставил её с заказом, он стал причиной видений с Анубисом, он в кошмарах часто являлся. После же отправился желаемое в жизнь воплощать, про шезму напрочь забыв. Иначе как объяснить, что даже перед плахой ни единой весточки не прислал? Забавлялся, чтобы не скучать в городе, занят пока.       «Найдет на тебя управу охотничий отряд. Или боги, другого агнца что изберут. — оборвавшись на полуслове, она встает и подходит к кровати. Вещи, аккуратно сложенные на ней, резко оказываются на полу. — Надоело, ожидание уничтожает не хуже страха. Не дождется народ яркого зрелища, не увидит узницей растрепанной!»       Яростно полосы на платье расправляет, раздражается, что зеркала в комнате нет. Не представляет, как выглядит сейчас, но так хотя бы расслабляется немного. Вдруг грудь резко начинает припекать, будто её касается что-то раскаленное. Амулет, почти сразу с треском сдернутый с шеи, оказывается в ладони, нагреваясь, искрясь.       — Что это с ним, не было раньше подобного… — затормаживает, не шевелясь, одолженную подвеску разглядывая. Та словно опасность предвидит, чего хозяйке новой не дано.       Слева раздается шарканье тяжелых сандалий. Поначалу она игнорировать его старается, однако после все равно оборачивается, любопытство удовлетворяя. В и без того тесной хижине появившийся черномаг лишний, посторонний. Шезму уже не удивляется, как тот проник сюда и как уйдет обратно. Не дергается, принимая мужской взгляд; лишь слегка отходит от кровати со скромным имуществом.       — Признайся, хотела увидеть меня перед смертью, шезмочка? — со своего последнего визита Мостафа как-то посвежел. Даже пребывая в темноте, девушка отмечает, как кожа мужчины жизнью светится. Что неестественно, потому что тот из мертвых восстал. — Хотя знаешь, я не думаю, что Менесу Второму так нужна смерть неизвестной никому некромантки.       Стараясь не делать лишних движений, Эва ожерелье в боковой карман убирает. Напряженно смотрит на ночного гостя, догадываясь, что в голову ему взбрело. И действительно, не успевает ничего ответить, как тот пальцами щелкает, отчего перед глазами расплывается все. Не удивляется, потому что и раньше его способность к перемещению отметила, позавидовав изрядно.       — Ты девочка очень находчивая, смышленая. Должна понимать, что не отступился бы я от планов своих. — продолжает он, пока Эва, хорошо проморгавшись, безлюдную окраину города разглядывает. Очевидно, и у способности так передвигаться ограничения есть. — Помощь нужна, в последний раз по-хорошему прошу. Видишь, даже душу от плахи спас, не то что знакомую твою.       Оставшись наедине с противником, ей сложно овладеть холодным рассудком. Черномаг как нарочно масло в огонь подливает, на эмоции ставку делая. Шезму смотрит на него вопросительно, исподлобья, нежелаемого ответа еще не дав. После же в голове сразу образ Дии проносится, не в ужас, но в злость приводя. Как смеет он судьбой чужой распоряжаться, да и о ней ли молвит?       — Ночная бабочка была весьма полезна. Жаль, слишком любила трепать языком. — мужчина продолжает и отчего-то улыбается, к тому же несколько взмахов руками делает. Посреди песков начинает образовываться разлом, из которого страшная тень идет. — Так вот, сделать тебе следует…       При новом упоминании некогда хорошей подруги Эва издает гортанный рык, перебивая, прерывая на полуслове. Звук, вырвавшийся из её горла, радует черномага, приводя в странный экстаз. Пока по месту, где они стоят, разверзается трещина, из которой вырисовываются погибшие души, Мостафа смеётся. Еще есть время, они хорошо успевают.       — Что ты сотворил с Дией? — превозмогая ярость, девушка едва ли не шипит, требуя ответа. Жизнь обделила её терпением, а нервы и так уже успели истрепаться. — Где она теперь?       Со стороны раздается приглушенный стон, что почти сразу тонет среди других, громких, жалобных. Стоит повернуть голову, и можно заметить толпу мертвецов, ищущих покоя. Однако шезму знает, чувствует, те не посмеют приблизиться, пока не услышат приказ.       — Готов поспорить, что валяется где-то в подворотне. — бросает виновник всех бед, свалившихся на страну за последнее время. Стирая струйку крови под носом, он говорит, приманивая Эвтиду пальцем. — У Реммао был особый интерес к той девчонке.       Слова резко исчезают из девичьей головы. Да, онейромантка была далеко не подарком, но разве человек заслуживает смерти? В мыслях все еще крутится неверие, что содеянного не изменить. При произношении имени наставника она уже не удивляется, их связь с убийствами предугадав.       «Как же ты мне сейчас необходим, Эпистат. — надевает маску скуки, незаинтересованность изображая, а сама об охотниках думая. — Пока хищник победой упивается, удар нанести пора, коли не поздно это».       — Я знаю, о чем ты думаешь, — материализует перед собой кинжал, без страха рассекая ладонь. Пара капель опускаются на песок, и тот начинает шипеть. — Его ждешь, так почему бы это не устроить?       Эва вопросительно смотрит на него, выискивая, чем можно ударить, чтобы сбежать. Однако в округе нет ничего, для того чтоб ранить противника. Отвлекшись на неё, Мустафа снова улыбается, предупреждающе щелкая пальцами. Мгновение, и поблизости, прямо перед мужчиной, в одной накидке стоит Амен. Но какой-то неживой, опьяненный чем-то.       — Одна душа взамен на другую, считаю это честным обменом. — бросает ей такой же нож, какой держит сам, и наигранно спокойно заводит одно из лезвий за шею охотника. Девушка дергается, словно с кулаками готова на него пойти. — Спокойнее, ты ведь не хочешь причинить вред своему охотнику?       «Чтобы ты сгнил в могиле, душа проклятая! — думается ей, пока на месте себя удерживает. Вокруг же успела большая толпа мертвецов нарисоваться, кольцом их опоясывая, в ловушку загоняя. — Пусть даже змеи побрезгуют подползти!»       — Как же сладка ненависть в твоих глазах… — облизывается, ненароком придвигая руку в оголенной коже замершего Эпистата. Капелька крови также медленно стекает по рукояти и тонет в темном песке. — Признаться, мне тоже надоело это представление.       Мерзкая улыбка исчезает с его лица, обнажая истинную натуру. Теперь противник больше похож на того, кого следует сторониться и опасаться. Вместе с этой мимикой ушла и наигранность, а, значит, время, что быстро канет в Лету, больше терять нельзя.       — Хорошо, я согласна! — вскрикивает Эва, поднимая прежде брошенное оружие. То, будто влитое, мягко ложится в дрожащую от гнева и страха ладонь. — Только умоляю: не трогай его!       Мостафа согласно кивает, внимая её просьбе, и перемещает Амена к восставшим душам. Тот как будто оживает после долгого сна и, ориентируясь на ходу, видя обстановку, в которой находится, тянется за оружием. Которого, разумеется, сейчас при нем нем, потому что черномаг позаботился и об этом.       — Ты заплатишь за содеянное как Реммао, собака! — рычит он, вырываясь из цепкого захвата, и пытается сделать несколько шагов, чтобы сдвинуться. Ноги же словно окаменели, не слушаясь хозяина. — Кровью харкать будешь, когда кости переломаю!       Эвтида сдерживает слезы, старается не смотреть на любимого и замечает удовлетворение в чужих глазах. Рукоять ласково касается пальцев, призывая коснуться лезвия. Тогда же амулет вновь начинает нагреваться, причиняя дискомфорт, отрезвляя.       — Не кажется ли тебе, что пора заканчивать? — вопрос риторический, потому что он слишком долго все планировал, пребывая в пустоте. Душа имела право переродиться лишь спустя несколько тысяч лет.       Место, где они сейчас находятся, пусто и безжизненно, будто умерло. Эпистат больше не кричит, гневным взглядом противника буравит, от захвата освободившись. Призванные души и сами не рады, что в мире живых снова оказались, только муки испытывают, пока оболочка истязается. Только безумец может догадываться, что было на уме у Мостафы.       — Что я должна делать? — нервно спрашивает шезму, дергаясь в сторону охотника. Ноги так и подгибаются, ведя в противоположную сторону, к черномагу. — Отдать душу, поделиться Ка, умереть?       От последнего вздрагивают и мужчины, и Эвтида. Что бы ни замышлял восставший из мертвых, её гибель точно не нужна. Вполне достаточно душ, забранных вместе с Реммао для подношения во время жатвы. Девушке же коли сумеет отмыться от всего этого, может светить спокойная жизнь.       — В шезмочке откуда-то течет моя кровь. — зачем-то поясняет всем и усмехается. Становится понятно, к чему был затеян весь разговор. — И, пропитанная всеми её чувствами, отданная именно добровольно, она дарует могущество, которым наделено Божество.       — Если сильный всегда идет к цели, слабому суждено умереть, — подначивает тот, змеиным шепотом в слух впиваясь. Если и не относит Эву ко второй категории, то другие точно в ней, по его мнению, находятся. — Нужно совсем немного, шезмочка.       Не раздумывая ни секунды, она острием лезвия безжалостно по кисти проводит, почти до пульсирующей венки добираясь. Рваным движением к оппоненту руку протягивает, замечая, как загораются янтарные глаза.       — Держи и пощади душу Эпистата, а со мной, что хочешь, делай. — шипит, боли толком не чувствуя и думая лишь о господине своем. Вот его точно не следовало вмешивать во все это, пусть лучше она, Эва, цену высокую заплатит.       Почему-то у Эвтиды кровь не алая, а багряная, густая. Темной струйкой она стекает по рассеченному запястью, прямо к черномагу. Он с жадностью рассматривает плод её деяний и осторожно, точно боясь упустить лишнюю каплю, перемещает ту в созданный кубок.       — Благодарю за выполненную часть уговора, Эва. — слегка склоняет голову и отходит на приличное расстояние. Больше ему ничего не нужно от девушки, и, если не будут мешать, тот отпустит их.       Когда с делом уже покончено, а уставшая и ослабевшая девушка оседает на песок, мужчина еще раз ей улыбается. После резко переменяется в лице, с неким безумием раня свою руку и выпивая жидкость. Кинжал, служивший ему помощником, также как и чаша отправляется прямо в разлом.       «Слишком легко, подвох есть!» — то ли колдовство ослабло, то ли больше не препятствует Мостафа, но выбирается Амен из ловушки, к девушке бежит. Не говоря ни слова, рядом падает, на колени тело её с аккуратностью укладывает.       Далее начинает происходить нечто странное. Могущество, на которое очевидно рассчитывал черномаг, не приходит; напротив, все сотворенное им, будто качественная иллюзия, пропадает. Исчезают и души, и трещина среди песков; остается лишь кровоточащие раны — как единственное настоящее.       — Не понимаю… — бормочет он, а потом уже на крик переходит. Тело мужчины содрогается сильно и стремительно бледнеет, выцветает, силы теряя. — Что происходит?!       — Делая новый ход, будь готов просчитать возможные риски. — тихо отвечает Эпистат, девушку, как ребенка, на руках укачивая. Нет ему дела теперь, что с другим черномагом происходит, когда любимой больно. — Видимо, и терпение Богов закончилось.       На коже шезму, подобно солнечным ожогам, странные знаки горят. Той не хватает сил, чтобы закричать, издать хоть малейший звук, отчего она лишь глазами двигает. А в ладони, крепко-крепко зажатой, тот самый амулет лежит, чудотворную мощь потерявший. Как обугленный камушек, тлеет он между пальцев, испачканный кровью. А вокруг откуда-то тонкий аромат олеандра исходит, чувства притупляя.       Вскоре и на теле Мостафы цветами этими множество рун зажигается. Алыми росчерками те от шеи и до самых пят идут, большую боль ему причиняя. Мужчина в смертельной агонии бьется, не понимая, где просчет допустил, где ошибся, и на колени падает. Ненавидящего взгляда от пары не отводит, поражение не желает принимать.       — Тише, Неферут, сейчас все будет хорошо… — говорит Амен, не обращая внимания на вражеский стон. Кому угодно он молиться готов, чтобы слова эти правдой стали, а по щеке Эвы только одинокая слеза стекает. — Сделай хоть что-нибудь, исправь ошибку! — уже к черномагу обращается.       Однако даже сквозь муки виновник смеётся, громко, надрывисто. Признает таким образом, что вот здесь уже бессилен, не сведущ перед подобными ранами. Спустя несколько минут он уже начинает хрипеть, харкая кровью, но хохот продолжается, сводя всех с ума. Мужчина медленно исчезает, и только, когда Эвтида резко поднимается на лопатки, пропадает совсем.       «Наша партия еще не закончена. Зло искореняется на корню, бесполезно срезать его побег,» — мыслит Эпистат, смотря на место, где недавно сидел черномаг. Тем временем девушка издает звук, больше похожий на смесь всхлипа и стона, обратно ложится на его колени.       — Не смей закрывать глаза, слышишь? — шепчет он, с нежностью проводя пальцами по её скулам и подбородку. Бережно стирает налипшую на лицо пыль, как может, убирает темные пряди, упавшие на виски. — Вместе суждено нам в Аменти уйти, так что не думай.       Вопреки законам природы, начинает припекать солнце, ударяющееся об их макушки. Несмотря на то что прежде было облачно, лучи тянутся к земле, врезаясь в раскаленный песок. Эпистат забывается, говорит всякие глупости о светлом совместном будущем и гладит девичьи руки. Слова о любви, которые могут растрогать самого бесчувственного человека, плавно льются из его уст.       Шезму уже не слышит его, смотрит в бескрайнее небо, так и не опустив веки. Её тело пеплом осыпается на ветру.

***

      Одиночество, горечь, пустота — не найти других слов, что лучше расскажут его историю.       Горячий самум заметает следы путников и дорогу назад. Среди раскаленных песков виднеется тень прежде статного мужчины, опустившего могучие плечи. Его фигура, одинокая и скорбящая, единственное, что выделяется в пространстве. Кажется, что это человек, тщетно ищущий место в безжизненных землях.       Легкое завывание ветра разбавляет тяготящую тишину. Жаркая погода уже не тревожит охотника, начавшего впадать в беспамятство. Кровь, оставшаяся на ладонях, присохла к тем вместе с песком. Если не глаза, в которых отражается непомерная боль, Амен сошел бы за труп.       «Надеюсь, теперь ты довольна! — внутри он больше не сдерживает смех, хриплый, надломленный, — Когда я тоже умру, станцуй на моих костях, Эвтида».       Знает, что отныне нигде не отыщет покоя, обретенного рядом с шезму. Из-за этого проклятого ремесла началось все: ночные вылазки, постоянные рейды и извечные казни. И закончилось все именно на нем: вряд ли кто-то теперь осмелится пользоваться темной магией.       Эпистат не чувствует ветра, поднявшегося в пустыне; не чувствует в общем-то ничего. По сердцу расползается тоска, изнывающая, невыносимая. Вместе с болью хочется содрать с себя кожу, перемолов все кости. С уходом рехет померкла и его жизнь. Охотнику больше нет дела до того, что будет «после».       «Ты вырвала из моей груди сердце и забрала его с собой. — сглатывает ком, возникший в горле, — Подарила собственное, но все-таки покинула, не сдержав обещание».       Когда тело шезму растворялось у него на руках, Амен проклинал судьбу и предназначение. Легенда оказалась далеко не счастливой сказкой, решающая роль во всем этом выпала Эве. В настоящей жизни не бывает героев; есть те, борется, и те, кто выживает, пересказывая увиденное потомкам. Редко у человека бывает шанс не делиться по этой категории.       Справедливости не существует, Боги смеются над своими творениями с пьедестала.       Исфет, в мире так много тех, кто кричит о готовности пожертвовать собой ради других. Так почему они разбегаются в стороны, стоит этому моменту наступить? Потому что страх спасти собственную шкуру значительно превышает рвение на геройство. Потому что каждый думает в первую очередь о себе. Кроме неё, храброй и немного взбалмошной Эвтиды.       — Я ненавижу тебя за то, что полюбилась сердцу. За слишком длинный язык, привлекающий неприятности. За характер, способный легко вывести из равновесия. — кажется, он начинает бредить, разговаривая сам с собой, — За то, что не будет меня без тебя.       Эпистат встряхивает головой, снимая капюшон накидки. Самум гладит светлые волосы, вплетая в те песок. Пустыня будто бы щадит его, не желая втягивать в свою пучину. Хотя того почти ничто не держит: выросший без родителей, почти не имеющий близких друзей. Потерявший нечто дорогое, что нельзя отыскать в другой.       Эвтида — это пламя, затушить которое смогла лишь смерть. Не найдется ни одного огня, чей свет сможет превзойти его.       Мужчина прислоняется спиной к пальме, обратив взор в небо. Вспоминает полчище заблудших душ, подчиненное Мостафой и исчезнувшее вместе с ним. Толпа, безвольная и покоренная, запомнится ему надолго. Люди разного возраста страдали и хотели обратно: туда, где их ждет покой.       «Ради чего ты, поглощенный жаждой мести, призывал их? Стоил ли ритуал пролитой крови убитых юнцов? — на мгновение выныривает из раздумий, роняя голову на согнутые колени, — Как вообще решился заплатить за могущество эту цену?»       Чтобы боги покарали того черномага за каждый грех, за каждую грязную мысль в сторону простого люда. Если переродится, пусть не найдет пощады в лице окружающих. Чтобы справедливость хотя бы на миг восторжествовала.       Вместе с тем, как умерли два черномага, все рассеялось, подобно иллюзии. Словно не было энергии боли, разошедшейся по пустыне; крови, что впитали зыбучие пески. Не сохранилось даже тел, которые можно похоронить согласно обычаям.       «Больше никаких фокусов и обмана. Отныне в стране будет порядок и прежнее процветание. — мысль предельно разумна, но пуста, — Мы успели задушить змею еще в зародыше, Эва».       Никому неизвестно, сколько пребывает Амен в пустыне. Время потеряло счет, остановившись где-то позади, в прошлом. Минуты плавно перетекают в часы, а фигуру охотника медленно заметает золотистым песком. Добровольно оставшись здесь, он избрал погибель; после захода солнца его душа навсегда канет в бытие.       — На твоей добродетели держится мироздание, Неферут… — перекатывает через пальцы кольцо, которое так и не успел ей подарить, — Ты ведь встретишь меня на входе в Аменти?       Впрочем, он в любом случае разыщет её. Если до этого почти не верил в загробную жизнь, то теперь все изменилось. Не отпустит, чтобы подобное не повторилось. Обезопасит, хоть на этом свете и не сумел. Как бы ни упрямилась, не попадет больше она в эпицентр опасности.       Правильные мысли всегда запаздывают, гонясь за своим хозяином.       Небо искажается молнией, будто бы соглашаясь с ним. Одинокая сверкающая полоса пропадает где-то вдали вместе с исчезающими облаками. Погода успокаивается, устанавливается безветрие. Неожиданно лучисто синяя лазурь делится надвое, и на месте разлома виднеется яркий след.       — Нет, сын мой, это ты должен будешь вскоре встречать её, — отвечает в последний раз завывший самум.       Поначалу мужчина даже не замечает этого. Однако, когда откуда-то слышится женский голос, он отмирает ото сна. Лицо искажается судорогой, пока Эпистат стряхивает с плеч песок. Что-то пошло не так, когда повторяется громогласное восклицание. Впрочем, что-то в его судьбе пошло наперекосяк гораздо раньше.       «Что происходит? — думается ему, пока пустыня озаряется жизнью, — Кто может бродить здесь, наедине с природой?»       Человеческое шипение, больше похожее на кошачье, отвлекает от желания умереть. Ненадолго завладев чужим вниманием, к нему приближается незнакомка. Облаченная в такие дорогие одежды, которые и не снятся наложницам фараона. Высокая и статная, не принадлежащая этому миру.       — Приветствую, госпожа… — почтенно опускает взгляд, чтобы не прослыть глупцом.       Амену не требуется объяснять дважды: тот сразу обличает в женщине богиню. Ему оказала честь хранительница очага, великая Бастет. Только зачем она посетила его, обычного смертного? Почему вживую явилась сюда, не став каким-то видением?       — Здравствуй, грозный Эпистат. — улыбаясь, Баст тоже слегка кивает головой, — Я принесла послание, которое точно заинтересует тебя. Многое ведь отдал бы, чтобы с шезму снова увидеться?       Ударяя в набат, выбивая грудную клетку, сердце не подчиняется воле мужчины. Бастет наслаждается оказанным на него эффектом, наконец глаголя то, от чего возвращается желание жить. Боги все-таки вмешались в судьбу своих творений. Анубис оказался милостив к своим детям, даровав тем свободу.       — Влюбленный охотник, отыскавший бесценный клад. Она приняла решение, которому ты отнюдь не рад. Непокорная, дерзкая и не от мира сего спасла грешные души, и на душе твоей нелегко. — замолкает, с новой силой привлекая его внимание.       Возникшее чувство доверия тонкой ниточкой связывает его с богиней. Почитание и уважение виднеются в почти неосязаемом жесте, когда Амен низко склоняет голову. Тело, которое разморил жар, почти не слушается, с трудом подчиняясь воле хозяина. Но что-то, затмившее разум охотника, откликается на её шепот.       — Не отвечай. Я пришла по делу, сын мой. — сверкает драгоценным браслетом, взмахивая правым запястьем, — Время, потраченное впустую, подобно поддельному золоту, что можно найти на вашем рынке.       Сложно судить, шутка ли это, но обстановка заметно разряжается. Новый эмоциональный всплеск ненадолго выбил из Эпистата непроглядную тоску. Богиня не дает ему обдумать сказанное, почти сразу переходя к делу. Брошенный на засохшее дерево взор оживляет крону, к которой прислоняется смертный.       «Сегодня я тот самый зритель, ради которого устроена вся вакханалия. — понимает, что рядом с ней лучше просто молчать, — Хранительница домашнего очага не отличается терпением».       Та читает его мысли, отбрасывая назад непослушные пряди. А охотник даже не знает, как сейчас выглядит со стороны. С божествами общаются жрецы, служащие в храмах, а не слуги Менеса Второго. Принявшая облик красивой женщины, гостья продолжает:       — У тебя будет долгая жизнь, Амен… — задумывается, все-таки приоткрывая тайную завесу, — И умрешь ты от глубокой старости, а не от тоски.       Между бровями Эпистата залегает некрасивая морщинка. Впитывая каждое слово богини, он предельно сосредоточен. Слепящее солнце не отбирает и толики внимания от женщины. Тем временем лик Бастет, держащийся в тени горячих песков, продолжает, но гораздо тише. Речь снова заходит об Эвтиде:       — Вырвала сердце нежной своей рукой, бросилась в омут, что в общем-то не впервой. Поплатилась жизнью, чтобы других спасти. Олеандр зацветет, и сойдутся ваши вновь пути.       Перед его глазами уже горят белоснежные лепестки, в которых отражаются терракотовые глаза. Только потом концентрируется за продолжении фразы, осознавая её смысл. Он часто бывает подвержен порывистым выводам, за которые позже нужно платить. Поспешность и торопливость губят не хуже заточенного клинка.       В очередной раз слыша название проклятого растения, Эпистат лишь грустно улыбается. Судьба даже в дар не дает ничего просто так. Почувствовав его настроение, посланница Стража Мертвых подбадривающе качает головой. Несмотря на трудности и невзгоды, для её детей все только-только начинается.       «Знал бы ты, охотник, благодаря кому все возвращается на круги своя. — думает Баст, прищурившая густо подведенные глаза, — Никогда не понимала, насколько сильна может быть готовность пожертвовать собой».       Отбыв наказание в мире людей незадолго до громогласных событий в Древнем Египте, Шед вернулся на небеса. Бог, когда-то протянувший руку помощи своим творениям, заплатил за щедрость. В нем слишком много доброты, чтобы не вмешиваться в жизнь смертных. Хотя это и запрещено, так как наносит удар по мирозданию.       Граница, разделяющая мир от хаоса, чрезвычайно хрупка и непрочна.       Восхищенный до глубины души благородством Азенет, он не разочаровался в других, внешне подобных ей. С начала сотворения мира люди симпатизировали тому, вызывая глубокую привязанность. И, даже увидев их пороки и низость, бог не отвернулся от них. В том оказалось больше гуманности, чем в тех, кому она должна быть свойственна.       Притупив гордость, Шед пришел к Стражу Мертвых и попросил за душу совсем молодой шезму. Почти не рассчитывал на положительный ответ — судьба умерших не в его власти. Анубис, сам отлично понимающий его, согласился. Смерть девушки будет иной, а пока та заслуживает немного счастья.       — Не смей сдаваться, Эпистат. — произносит Баст, выполнив данное поручение, — И помни: трудности временны.       Охотник почтенно склоняет голову, провожая гостью. Образ Богини растворяется в воздухе, а оставленные следы заметает свежим песком. Мужчина поднимается на ноги, ощутив прилив сил, и смотрит на линию горизонта. Пора возвращаться в город, ведь впереди еще много работы.       Амен больше не хочет погибать: выстоит, выдержит, дождется обещанную судьбой шезму. Сколько бы времени ни прошло, сколько бы лун ни взошло над Нилом. Эвтида — это то самое солнце, за которое стоит бороться, которое стоит ждать.