Когда зацветет олеандр

***

      Лунный свет опускается за линию горизонта дважды, прежде чем Эвтида выбирает день для осуществления задуманного. За это время не происходит ничего выдающегося и фантастического. Разве что кроме короткой записки от Эпистата, принесенной Ёраном ранним утром и совсем пропавшего Наставника.       В целом, девушка даже рада таким обстоятельствам: твердо уверовала со всем покончить и сразу же встать на порог к Амену, которого до этого сторонилась. Даже набросала примерный план действий: отбросив гордость и пригубив немного пива, скажет все так, как есть. Дав слово больше не избегать и решать насущие проблемы вместе.       Шезму выдвигается в путь на заходе солнца. Набросив на плечи потертую и многое пережившую накидку, крадется из храма. Прижимает к груди маску, стараясь не издавать лишних звуков. Еще не до конца уверенная в принятом решении, но понимающая: назад дороги уже не будет.       Девушка не сможет сказать, что подтолкнуло её в эту ночь. Манящий голос, зовущий к себе, не умолкал, пока она не поднялась с постели. Другие воспитанницы, кто-то следящий за ней из-под одеяла, а кто-то крепко спящий, молчали. Бросали завистливые взгляды, но сдать охотникам не решились.       Тогда проверки настигнут весь храм, а с эшафота покатится не одна голова. Никому не нужны лишние подозрения; все, что оставалось начинающим обучаться темным искусствами; глядеть, как уходит на заказ старшая сведующая.       «Юные, осторожности толком не обученные. Неужели пару лет назад я такой же была? — пинает попавшийся под ноги камешек и ускоряет шаг, — Подумать стыдно, что тоже более опытным завидовала…»       Пребывая в мыслях, шезму не замечает, как мимо неё мелькает ткань темно-синей мантии. Перехватывает холщовый мешок с собранными вещами, радуется, что питомец следом не увязался. Теперь Камос для нее — предвестник того, что поблизости находится Амен. Мужчина точно не одобрит это дело, промолчит, но взглядом своим всю уверенность заберет.       Раньше Эвтида и подумать не могла, чтобы о ней переживал кто-то так. Не давя, навязчивой заботой не удушая, но рядом пребывая, по-своему поддерживая. Она наконец разобралась в возникших к Эпистату чувствах: это не просто влечение и привязанность. Поначалу испугалась, но в руки себя взяла — еще тогда, про род занятий ему поведав.       «И ты не так прост, как показался при первом знакомстве, Эпистат. Пламенное сердце за неприступным взором скрываешь и обмана не потерпишь. — на месте чертыхается, но не тормозит. Быстрее хочет обратно вернуться, — И, действительно, стоят ли пара золотых монет риска быть пойманной?»       Поначалу её терзали сомнения: надо ли браться за дело, если кругом бдящие глаза и уши? Да и учитель подозрительно притаился; тот и раньше был немногословен; не причиняя никому вреда напрямую.       Однако в настоящее время нельзя ни на кого надеяться и, тем более, рассчитывать. Шезму не снятся сны, но приходят видения. И последние из них точно вещие: у Реммао есть покровитель, виновный в пропаже горожан.       «За милостью и радушием всегда прячутся жадность и корысть. — вспоминает его слова, произнесенные несколько лет назад, — В чём же твоя выгода, Наставник?»       Эвтида наивна и самонадеянна, порывиста: но не глупа. Цепочка, связывающая их с Мостафой, зациклилась. Черномаг, явившись в её голову, переманивал на свою сторону, рассчитывая подкупить. Увидел отражение Азенет, понадеявшись, что та сторону сменит. Только не учел: юное сердце не продается.       Безлюдную улицу шезму минует на четверть часа, толком и не обернувшись. Единожды посмотрела на поселение бдящих слуг Фараона и почти сразу нырнула в бедную часть города. Среди ветхих построек, которые держатся на честном слове, есть одно место, куда точно не сунется посторонний глаз.       «Кроме черномага, который взялся за новое дело» — мысленно добавляет про себя.       Девушка заныривает в невидимую щель, чудом не зацепившись мантией за острый выступ. Пространства мало: дюжина шагов, и она оказывается у дальней стены. Эва снимает с плеча вместительную сумку и поспешно раскладывает приготовления для призыва.       Она торопится: глупо загубить душу на столь простом деле. От нее требуется лишь короткий разговор, чтобы узнать причину смерти знатного господина. А, учитывая хороший аванс, та женщина точно не окажется в долгу. Хотя шезму все меньше верит в затеянное дело, видя подвох. Один неверный шаг, и та точно окажется в поставленной ловушке.       — И беда вряд-ли обойдет стороной… — шепчет в пустоту и зажигает новую свечу. Сегодня она работает с новой маской — прошлая утонула в полноводном Ниле, когда мимо брел охотничий отряд.       Та обошлась ей дорого, учитывая, что этот заказ является завершающим в «карьере» Эвтиды. Достаточно, пора поставить жирную точку и прекратить танцевать на острие.       Зажженные благовония уже стоят в очерченном круге, озаряя кромешный мрак. Повсюду лежит перемешанная с песком и отягощающая дыхание пыль. Место выбранное для обряда удачно. Ни один охотник еще не добирался до полуразваленного храма. Даже звери, живущие в пустыне, не забредают, обходя стороной.       — Покажись, придя на мой зов, — надевает на лицо маску, чтобы не оставить следов, — Явись перед рабыней проводника в мир загробный и послужницей мира живых.       Старинные иероглифы, выведенные на стенах, начинают двигаться. Те складывается в отдельные слова, пока Эва произносит заклинание, держа на весу одну из свеч. Перед девушкой вырисовывается лик мужчины с тонкой проседью в волосах и в дорогих одеждах. Ка сплетается с ее энергией, когда душа заговаривает:       — Приветствую, шезму. Ясно вижу: собственной тропой по жизни идешь. Не совсем той, что судьбой предначертано. — задумчиво протягивает вперед ладонь, едва касаясь девичьей щеки.       Она не теряется, с интересом разглядывая пришедшую душу. Чтобы быть некромантом, нельзя позволять себе слабость. К тому же нужно иметь много сил, потому что расходуется очень большой ресурс. Не каждый готов заплатить такую цену, оттого многие шезму выбирают путешествия по снам, онейромантию.       — В чем кроется причина твоей смерти, господин? — тихо шепчет, пока со свечей капает растаявший воск.       Обычно жертвы в красках помнят причину своей гибели. Обрывки воспоминаний и прошлое постепенно стираются, но это сопутствует на протяжении всей загробной жизни. Вместе со скорым ответом один из огоньков потухает, стоит в залу проникнуть сырому сквозняку.       — Меня убил тот, кто навлек на Древний Египет проклятие. Существо с прогнившим сердцем и черствой душой, чье имя — Мостафа. — указывает на след от колотой раны, оставшийся в напоминание, — Но скоро в стране закончатся тяжелые времена.       Эвтиду пробирает дрожь, мурашки проносятся по напряженной спине, подобно веренице скарабеев. Злосчастное имя, преследует ее повсюду, от снов и до реальности. Джамиль добавляет, не желая вдаваться в подробности относительно своей кончины:       — Не доверяй всему, что видишь. Глаза подведут тебя, зорко одно лишь сердце. — почти в точности цитирует когда-то сказанные Ливием слова, — У тебя есть друзья, которые сумеют помочь. Однако стоит оно того, Дарующая Жизнь?       Перед девушкой мелькает отражение Ливия, ворующего теплую лепешку. Вспоминает и образ верховного Эпистата, стоящего перед ней на коленях.       Невольно Эва касается искусанных губ, думая о его поцелуях, и едва заметно краснеет. Не должна она проявлять слабоволие, потому что обычно наносят удары именно по нему.       — Речь ведь не только о работе моей, господин? — расправляет плечи, чтобы казаться увереннее, получает согласный кивок, — Наверное, по крайней мере так я думала раньше. Он точно стоит любого испытания, которое выпадет на мою долю.       Шезму снимает маску, чтобы продемонстрировать решительный взгляд. Зрачки, будто потемневшие за минувшие дни, расширены. Девушка и сама напряжена, вытянувшаяся как звенящая струна. Вызванный ею дух доволен: Джамиль не любит трусость и подлость.       — Любишь, если к самопожертвованию готова… — он прищуривает глаза и добавляет, пока настенные иероглифы меняют свое расположение, — Этим ты сможешь обернуть время вспять, девочка.       С улицы слышится приглашенная брань, вынуждающая напрячься. Ее тело рефлекторно отклоняется назад, отчего черномаг почти поднимается с колен, на которых прежде сидела. Благо галдящая толпа выпивак, что отмечает приближение для восхваления Сета, проходит мимо.       «Этого еще не хватало!» — немного успокаивается, но подгадывает момент, чтобы потом выбраться и пройти незаметной. Запас её удачи давно исчерпан, начиная с того дня, как шезму проникла в хижину хворающего Эпистата. Хотя череда неприятностей и необъяснимых событий настигла ту гораздо раньше.       — Ты можешь спасти всех нас, как благородная Азенет. — произнося древнее имя, Джамиль расплывается в благоговейной улыбке, — Что есть одна невинная душа против судьбы целого мира?       Парящий в воздухе дух мужчины считает её альтруистичной. С одной стороны, Эвтида согласна с ним, но с другой: какое право он имеет, чтобы называть ту священным агнцем?              Девушку обуревает волна неконтролируемой злости, которую не получается приструнить. Голос шезму почти срывается на крик, когда она вновь слышит про пророчество.       — Зачем все постоянно говорят загадками, боясь сказать всю правду? — разумеется, этот вопрос останется без ответа, — Как и почему ты считаешь, что ключом к «спасению» являюсь я?       Цепочка, украденная ею у принцессы, теперь почти всегда на тонкой шее и начинает припекать. Червонное золото впитывает враждебность носительницы, направленную на мужчину.       После испорченных доверительных отношений с девушками из храма так же опасно хранить там драгоценность, как и ходить под носом у охотников.       Проходит по меньшей мере пять минут, прежде чем некромантке удается совладать с эмоциями. Терпение Джамиля медленно заканчивается: раньше служители темной магии относились к работе более уважительно. Все бы ничего, если не повторяющееся шипение со стороны входа. Теперь точно обращенное в сторону Эвтиды и идущего за ней.       — Страж Мертвых не ошибается и просит передать, чтобы ты ничего не боялась. Удача сопутствует смелым и решительным. — на прощание призрак подает голос и исчезает, растворяясь в резко потяжелевшем воздухе, — Останови этот злой рок.       На этой ноте заканчивается весь призыв. Все до единой свечи затухают под натиском сквозняка, и крохотное помещение погружается в окончательную темноту. Шезму понемногу собирается с духом, заталкивая сумку с вещами в угол, забирает маску. Переносить все слишком рискованно, а «рабочий инструмент » вполне помещается во внутренний карман.       «Спокойствия хочу, а не в эпицентре событий жить,» — мысленно ворчит, запахивая полы мантии и подбирается в проходу.       Сейчас там безлюдно, можно успеть проскочить. Пригибаясь, она подползает к узкой щели и на всякий случай проверяет, нет ли засады. Однако, подстегнутая риском, Эва торопится, рывком вылезая наружу.       Черномаг не помнит у себя такой прыти, но дальше, вглубь города, та практически бежит. Движется не под светом факелов и бдящих глаз, а скорее плывет среди старых домовых стен и развалин. Почти не оглядывается назад, не думая ни о чем, кроме будущего возвращения. Хотя и здесь Эвтида чувствует подстроенную странность.       «Себя ведь сглазишь, дурная,» — беспокоится, задерживаясь пальцами на золотой цепочке. И действительно, со спины раздаются охотничий гвалт и звуки оружия. В ушах начинает сильно звенеть, разрывая девичью голову напополам. Адреналин, кипящий в крови, призывает уносить ноги, спасаться, прятаться.       И шезму бежит, ночной фурией рассекая просыпающийся город. Задыхаясь, не успевая переводить дыхание, рассекая колени в кровь и снова поднимаясь. Туда, где безопасно; где можно укрыться и выжить. Впрочем, Рененутет обделила удачей свою любимую дочь, оставляя наедине со всеми передрягами и неприятностями.

***

      Эвтида зажимает испачканными ладонями рот и спиной ударяется о стену старой обветшалой постройки. Лопатки неприятно саднят из-за резкого столкновения, а возникшая боль вынуждает её приглушенно выругаться. «Никогда не ходи на заказ в одиночку!» — постоянно твердил Рэймсс. И к чему приводит ее оплошность?       Девушка разбудила половину Фив, нарвавшись на отряд Фараона, только из-за того, что решила срезать путь и пройти короткой дорогой. Вдалеке кричат проснувшиеся горожане, слышно пение цикад, звон мечей и копьев. От риска быть пойманной в ушах нестерпимо гудит, а по спине носятся мерзкие мурашки.       «Ненавижу! Черт бы побрал ту госпожу!» — ядом в сердцах кидается, проклиная последнюю заказчицу. Хватит с нее сделок, довольно: если выживет, не прикоснется к темному искусству.       А она обязана выжить, потому что слишком много незаконченных дел осталось в мире живых. Не дождутся Боги ее скоропостижной гибели.       Шезму брезгливо морщится, предчувствуя, как кому-то скоро свернут шею. Теперь охотники, как спущенные с ржавой цепи голодные псы, бросаются к каждому встречающемуся жителю, расспрашивая о том, что те успели увидеть. Какая-то пожилая женщина показывает дряблой рукой в сторону городских ворот:       — Да, черномаг двигался в том направлении! — до шезму доходит ее страх: старческий, липкий, неосознанный.       «Исфет, что за ужасный день?!» — желает прокричать, проклясть, оскорбить. Что за чертовщина происходит, начиная с того момента, как Эвтида успела проснуться? Сначала разбитая статуэтка двуглавой кошки, затем почти сорвавшийся призыв души умершего, теперь риск самой уйти в объятия Анубиса…       Шезму передергивает от навязчивого предчувствия Смерти. Бог Царства Мертвых посетил её однажды, и ничего хорошего это не сулит. Черномагам не снятся сны, и Божества к ним не приходят, а Бастет, которая явилась к девушке в видениях, подтвердила смутные догадки. Обрывки фраз о грядущей буре и туманные намеки — все, что ей удалось получить.       — Туда, быстрее! — шарканье сандалий становится все ближе.       Однако Боги ошиблись: Эвтида попросту не дожила бы до этого шторма. Любой слишком громкий стук сердца — красная тряпка за разгневанных слуг Менеса Второго. Любой лишний звук — собственноручно кинутая в могилу горсть погребальной земли.       Эва не дышит, хотя сердце отбивает чечетку из-за быстрого бега. Лишь бы не сейчас, лишь бы не сейчас — чертов заказ оказался слишком рискованным, несущим обман.       Человек, решившийся таким образом сдать шезму, поплатится. Она из мертвых восстанет, чтобы найти и голыми руками придушить его, а пока… Стоит отчаянно молиться, чтобы опасность миновала и удалось сбежать. Однако сегодня явно не ее день: Эвтиду точно преследует злой рок. С того самого момента, как к ней явился Мостафа.       — Попалась, глупая шезму! — все, теперь ей не скрыться.       Зловонный от дыхания голос раздается над ухом, прежде чем Эва успевает обдумать происходящее. Уставшие от долгой погони, Охотники разворачивают её. Они самодовольно ухмыляются загнанной в угол добыче. Три заостренных клинка наставлены на дрожащее тело. Три пары прищуренных глаз вонзаются в пойманную девушку.       Одного движения будет достаточно, чтобы напороться на острие и оборвать полную приключений жизнь о сверкающий в полуночном мраке металл. Сбежать, спрятаться, исчезнуть, раствориться в воздухе — пропасть с мужских радаров… Слишком поздно, и шезму ясно это как минувший после захода солнца день.       — Не бойся, это будет быстро. — она отмечает нотки сочувствие, прикрытые обязательным к выполнению долгом.       Скрипучий шепот закрадывается в разум, отравляя изнутри. Порванная накидка вздымается под действием ночного ветра в такт длинным косам, убранным за спину. Охотники держат оброненную ею во время погони маску. Лучше бы бросили ту на месте, чем подняли. Все равно доказательства ее причастности к некромантии заметны на лицо.       — Не кричишь, разумная значит. Почем обычная жизнь не понравилась? — жертва молчит, не зная, что ответить. — Хочется тебе его сердце разбивать?       Эти стены навсегда запомнят лязг фараоновых клинков. До этого мужчины попросту не ожидали, что черномагам окажется женщина, хоть как-то связанная с их предводителем. Девушка долго ходила перед их носом и прежде не вызывала никаких подозрений. Тем временем Эва успевает провалиться в глухое забытье, слыша знакомый мужской баритон:       — Прочь! Я разберусь. — ее ловят сильные руки, не позволяя упасть.       Охотники, удивившиеся появлению Эпистата, расходятся в стороны, выпрямляя сгорбленные спины. Проведя неделю на безрыбье, они расслабились. Даже сквозь пальцы смотрели на то, как беспризорные мальчишки воруют фрукты у торговцев.       Отдыхали, лишь из-за обязанностей проводя рейды по рынку. Пока однажды не явился доносчик, рассказавший, где будет проходить следующая ворожба.       Уважаемый в городе и за его пределами, Реммао пришел к ним неожиданно. Словно прогуливаясь и чего-то выжидая, проделал возле отряда несколько кругов. Привлекая внимание перед тем, как что-то поведать. Мутя воду, чтобы урвать и свою долю в погоне за добычей.       Амен предупреждал, что служителю храма не следует доверять, прежде лично проводил проверки. Однако убедительный тон и коварно сверкающие глаза кричали: он не солжет.       Однако верховный Эпистат преуспел и здесь: лично провел допрос и в присутствии свидетелей посадил того в темницу. Хотя отговаривать отряд от проверок не сумел, решив, что лучше начеку быть.       Без еды и воды «доносчик» просидит там, пока все не уляжется. Если, конечно, лично не вскроет себе вены, не желая подчиняться приказу. Когда дело касается работы, охотникам претят жалость и милосердие.       — Отличная работа. — как слуга Фараона, мужчина хвалит выполненную работу. Но как человек, чьей любимой отныне грозит опасность… Неважно. — Разойтись.       Подчиненные прячут кинжалы в ножны, пока Эпистат подхватывает под лопатки упавшее в обморок тело. Не посмеют ослушаться, зная его характер в моменты гнева. Сейчас глагольствует рассудок.       Потом от слуги Менеса Второго останется только оболочка. Которая желает убивать, уничтожать — и неважно, кто попадется под руку. Никто не желает возвращения прежнего охотника.       — Есть! — уходят в сторону хижин, пока тот молча смотрит на бессознательную Эву, — Хорошей ночи, господин.       И получившая приказ ватага продолжает отдаляться вместе с тем, как замедляется сердце их предводителя. Чувствовал, не сумев уснуть, что-то нехорошее случится. И сглазил, будто призвав опасность к своей женщине.       Шезму ведь обещала, что мирной жизнью заживет, так что побудило ее на очередной заказ? Неужели жажда заработать, стать самостоятельной?       «Обоих уничтожу: и заказчика, и доносчика. Пожалеют, что на свет родились и говорить научились, но прежде они свои языки съедят,» — постепенно вместе с отчаянием его заполняет гнев. Зверь, сидящий на цепях лишь в присутствии шезму, рвется за свежей кровью, за отмщением. И, кажется, ему известно, кто совсем скоро погибнет.       — Она заслуживает достойной смерти, — Ёран, который прежде молчал, держась в стороне, не уходит со всеми и наконец подает голос, — Ее ведь не избежать, да?       В безлунную ночь лицо молодого парня освещается одиноким факелом. Грустные глаза обращены к виновнице происшествия в надежде, что все обойдется. Амена осеняет догадка: юнец ведь никогда не убивал, держась вдалеке от других охотников. Неизвестно, как в отряд сумел войти, если кровопролития избегает.       — Нет, все равны перед приказом Фараона, будь то старик или ребенок. — отвечает уже тише, разглядывая порванную накидку Эвтиды, — Все равны перед законом.       Голос его замогильный, будто доносится из-под земли. Данная в юношестве присяга обрывками проносится в мужском сознании. Каждого юнца, судьба которого стать новым охотником, заставляли давать эту клятву. Ослушаться Фараона — значит подписать завещание для всей семьи. И неважно, какой приказ может отдать Менес Второй.       — А если… — парень замолкает, не решившись озвучить пришедшую мысль, и уже отдаляется, — У Эвы ведь не было злого умысла. Тебе известно это лучше меня, господин.       Мужчина отмахимается, игнорируя последнюю фразу, и не спеша идет в сторону домов. Ёрану достается лишь поспевать, чтобы совсем не отстать и не отдалиться.       Амен многое знает лучше тех, кто стоит ниже него по рангу: и про заказы, и про воровство, и про ответные письма Эвы, что та не отправила. Неизвестно зачем, но в этот месяц тот покрывает многих шезму, хотя так и нельзя.       — Ступай, Ёран. — он ускоряет шаг и на прощание кивает, — Считай, что я дал тебе внеплановый выходной.       Дыхание у девушки размеренное, но тихое. Сквозь тонкую ткань Эпистат нащупывает синеватую венку, отмечая, что пульс тоже слабый. Нет, он не отправит ее в темницу как других прежде пойманных черномагов.       Слишком неправильно было бы это решение. Кто-то скажет, что грозный охотник стал слишком мягок, но… Тот по-настоящему проникся чувствами к ней, полюбил.       — Тише, Неферут, — не ощущая веса хрупкого тела, топает к своей хижине, — вскоре все закончится. Ты еще станцуешь на костях своих обидчиков.       Говорит это больше себе, чем ей, — внушает уверенность, что образуется все. Воля Фараона непреклонна, но так же тверда и его привязанность. За время отсутствия шезму Амен тоже многое домыслил, хотя и чересчур поздно.       Воскресший черномаг велел подставить девушку, когда та отказалась от его предложения. И неизвестно, что вздумается Мостафе перед девичьей казнью.       «Быть такого не может, чтобы ты не спас Дарующую жизнь. Пусть лучше она на твоей стороне будет, но живая, здоровая.» — как будто услышав его мысли, Эва слегка дергается на мужских руках. Амен признает, что и сам отдаст ее, лишь бы к Стражу Мертвых не пошла.       Охотник толкает входную дверь ногой и проходит внутрь. После последнего визита Эвтиды вещи так и лежат на прежних местах. Даже запечатанные свитки, перечитанные по нескольку раз в неверии, сиротливо ждут на письменном столе.       Тому было некогда наводить порядок, слишком закопался в работу, чтобы предотвратить смерти горожан. Стоит заметить, что после ежедневных рейдов в храм пропажи действительно прекратились.       «Не так я представлял твой новый визит, Эва.» — как драгоценнейшее сокровище, он укладывает ее на застеленную постель. Не раздевая, только сняв с худых плеч накидку, накрывает простынью и отходит. Амен буквально вырвал у судьбы грядущий день, отсрочив неизбежное, и теперь должен заплатить. Не золотом, не покровительством, а авторитетом в глазах подданных.       Мужчина выкладывает на прикроватную тумбочку свежую лепешку и заносит кувшин с прохладной водой. Проверяет, ровное ли у шезму дыхание, и борется с желанием остаться в хижине вместе с ней. С пленными черномагами не обращаются так, не переживают, не заботятся. Где-то система дала сбой, потому что Эвтида — единственная, рядом с которой былая охотничья жестокость развеивается.       Амен уверен, что девушка больше не сбежит, но задерживается возле прикроватной тумбы, чиркая короткую записку. Чтобы на рассвете пришла к Нилу, чтобы по-нормальному обо всем поговорить. Как бы тот не желал, как бы не рвался, ее ожидает казнь.       Все, что он смог сделать, — это продлить жизнь невинной души на сутки, пусть и заперев в доме, чтобы не пошли слухи. Исфет, как же ему осточертели правила и приказ, изданный Менесом Вторым.       «Глупая, не потягаться тебе с Судьбой, когда завистники окружают. Ведь не сильный побеждает, а изворотливый,» — думает, что та очнется лишь через сутки и плотнее закрывает дверь на засов.       Сегодняшний день покажется Реммао сущим адом. Никто не имеет права трогать то, что принадлежит верховному Эпистату.       Мужчина уже представляет, как тело виновного во всех происшествиях сдавлено толстыми веревками. Наконец-то появилась та самая причина, почему служителя храма можно повесить или четвертовать.       Хотя вначале тот лишится глаз, с помощью которых следил за Эвой, затем пальцев, которыми указывал в сторону шезму; потом поганого языка, которым сквернословил.       «Бороться следует с тем соперником, что равный по силе или превосходит в ней тебя. Иначе это не битва, а низость, нападать на женский пол. — вспоминает слова главнокомандующего, обучавшего его в далеком детстве, — Собаку же нужно приструнить, навсегда посадив на цепь.»