Мальчик мой

Вышедшая в 1989 году песня Виктора Цоя, громогласно объявляющая новоявленные перемены была своего рода пророческой: людские сердца действительно требовали изменений «в нашем смехе и в наших слезах». Трепетное предчувствие вечерних новостей, программы «Взгляд», весны и чего-то до наглости нового поселилось в голове каждого советского человека. Культура согласия и смиренности уже душила, цепкими лапами обхватывая горло и перекрывая воздух — все устали служить партии, все устали от непробиваемого занавеса. Именно тогда в душах людей зарождалось недовольство, именно тогда все начало отталкиваться от обратного. Коллективный образ советской молодежи теперь не читался в типичном участнике комсомола с «дедушкой Лениным» на груди, гордости школы или же института, участнике олимпиад и прочей активной деятельности. Героями того времени были отнюдь не правильные мальчики, выращенные на правильных книжках, в правильных семьях и с уже предугаданной правильной судьбой. Настоящие пацаны, сменившие белые рубашки на фривольные свитеры по типу знаменитого «BOYS», невзрачные костюмные брюки на спортивки и строгие туфли на неубиваемые кроссовки «Динамо», — вот кто нынче был настоящим кумиром молодежи. И как бы сильно матери не хватались за головы, как бы сильно отцы не били кулаками по столу, жить тогда нужно было по понятиям. О «казанском феномене» тогда не говорил только ленивый. Дворовые молодежные группировки с собственной иерархией похлеще, чем у всем известных ОПГ, собственными законами и порядками буквально делили асфальт города, прокладывая собственные границы кровью. «Хади-Такташ», «Курчатовские», «Тепловские», «Чайники», «Кинопленка», «Жилка», «Грязь», «Борисково», «Универсамовские» и десятки других банд с одноименными названиями районов столицы республики Татарстан были головной болью местного отделения УВД. Эти парни, одетые в телогрейки и шапочки-фернандельки, стали мрачным символом города вместо красочного Казанского кремля. Они ходили на регулярные сборы, жили по пацанским понятиям, воевали между собой и «щемили чушпанов» вместо чтения книг, посещения кружков и рисования стенгазет. Наде Зималетдиновой всегда хотелось быть далекой от этого. Не морщиться от упоминания преступности среди молодежи и казанских банд в вечерних новостях и утренних газетах, не содрогаться от трели телефона, не переходить на другую сторону дороги, на всякий случай, не иметь запретов в посещении некоторых районов. Но это был не ее выбор. Девушка была вынуждена быть частью этого, частью универсамовских. Оставшиеся на попечительство дедушки, брат с сестрой были предоставлены сами себе. Сами делали уроки, сами готовили, сами убирали и стирали. Так, Вахит Зималетдинов, в узких кругах более известный, как Зима, сам выбрал пойти по кривой дорожке. И никто не смел его за это поругать, одернуть за руку. Надя, все детство таскавшаяся за старшим братом, всегда разделяла его интересы, и улица не была исключением. Но после инфаркта деда в прошлом году она все чаще стала оставаться дома. В начале под предлогом ухода за стариком, потерявшим всякую дееспособность, а после похорон под предлогом скорби. Соблюдая траур, она совсем поблекла. Бабушки-соседки шептались о потерянной для общества умнице-девушке, побледневшей, осунувшейся и с отпечатком глубокой не по годам усталости. Шептались и о раздолбае-брате, совершенно не представляя, что именно он вытягивал тогда сестру из пучины всеми силами. Не дал произойти тому, за что винил бы себя оставшуюся жизнь. Смерть в этот дом вновь пришла совсем не вовремя, выбирая из прочих вариантов. Кое-как написав выпускные экзамены, Надя была устроена на работу не иначе, как по договоренности брата. К лету она начала выходишь на улицу пока только по надобности: в коротких перебежках до районной библиотеки, где ответственно следила за порядком, или до ближайшего магазина с продуктами. — Мелкая, одевайся! — влетел в квартиру Зима, на ходу скидывая кроссовки и заставая сестру на кухне, чистящей картошку, — Вован вернулся! В хоккейной коробке собрались почти все универсамовские — от скорлупы до старших. Стоял гул и шум мальчишеских обсуждений. Каждый старался рассказать что-то новое старшему товарищу после долгой разлуки. Завидев издалека плечо с погонами, девушка спустилась на бег и буквально влетела в объятия высокого парня. Два года, которые они не виделись, дали о себе знать. По ощущениям он стал еще выше и шире, шею щекотали отращенные им усы, от него по-родному пахло дегтярным мылом, а крепкие руки, сжимающие в объятия, все так же были способны укрыть от всех внешних проблем и невзгод. Вова оторвал девушку от земли и покружил в воздухе, чем вызвал ее громкий смех, который уже давно никто не слышал. Будто бы это пока что была лишь его прерогатива. Парень отодвинул Зималетдинову от себя, сжимая в больших ладонях ее маленькие руки, дабы разглядеть ее получше. Стала еще худее, да так, что любимые щечки сменили острые скулы. Взгляд серых глаз сменился на еще более печальный. Надя вытащила руку из крепкой хватки и поправила развевающиеся на ветру длинные светлые волосы. И все же, несмотря на это, похорошела, подросла. Про себя это отметил не только пропадавший на целых два года военный, но и другой молодой человек, который сейчас зацепился взглядом голубых глаз за силуэт девушки, что выглядела как-то иначе. Или ему это только казалось? — Надюша, — расплылся в улыбке Адидас и закинул ей на плечо руку, прижимая к себе, — соскучился. — Да мы тоже соскучились. Видим ее не чаще твоего, — сказал Зима. На эту реплику сама девушка лишь замолчала и облокотила голову на плечо парня. С Вовой Адидасом ее связывала крепкая дружба с самого детства. Впервые они встретились, когда ей было около 5 лет. Третьеклассник Володя тогда ходил к ее отцу заниматься борьбой. Тренер никогда не брал дочь с собой в спортзал, но в тот день все сложилось иначе. Когда нагруженные тяжелыми спортивными сумками мальчишки вошли в помещение, малышка тут же спряталась за сложенными друг на друга матами. Уж больно грозными казались ученики отца и друзья брата. Но ее убежище быстро нарушил отец, который раскидистыми шагами двинулся расстилать те самые маты, разрушая ее укрытие. Поникшая Надя тихо села на скамейку в уголке. Никто бы и не заприметил крошку, если бы Вова не уселся на корточки и не протянул руку скромной девочке. — Привет, маленькая. Как тебя зовут? Ты теперь с нами, наверное, тренироваться будешь? — спросил он, встретившись с нахмуренным детским взглядом. Все парни дружно загоготали, чем напугали девочку. Но Зима тут же толкнул всех в плечи, призывая замолкнуть. Смеяться над сестрой он бы не позволил даже пацанам. Видя то, как смущенно девочка себя чувствовала, Вова покопался в кармане олимпийки и наконец нашел то, что в следующую секунду оказалось в его кулаке. — А вот так? — мальчик разжал кулак, и в нем Надя увидела конфету в цветном фантике «Раковые шейки». Девочка схватила лакомство, пошуршала упаковкой и запихнула в рот, с улыбкой поглядывая на нового, не такого уж страшного и большого знакомого: — А меня зовут Надя, Надя Зималетдинова. Мне уже целых 5 лет, — девочка отсчитала пять пальчиков и показала Вове целую маленькую ладошку в подтверждение своим словам. Сейчас эти воспоминания вызывают лишь тепло внутри. Тогда еще все были живы, тогда еще их души не были так покалечены, тогда она обрела еще одного брата.