Мальчик мой

В книгах такое вселенское чувство, как любовь, описывается по-разному. Кто-то предпочитает сравнивать его с чувством особого трепета, бабочек в животе, описывает полные нежности прикосновения и поцелуи, робкие взгляды. Кто-то считает любовь чувством абсолютно крышесносным, сводящим с ума. Таким людям ближе описание всепоглощающей страсти, риска, на который идут ничего не замечающие вокруг влюбленные. Тут герои резки, вольны своим чувствам, их глаза пылают ярким пламенем, а душа оголена как провода. Но лишь редко встречается трактовка любви как чего-то, что всегда появляется не вовремя, невпопад: сбивает все планы, переворачивает с ног на голову внутренние устои, заставляет меняться и вместе с этим менять все вокруг. Чего-то, что по началу кажется практически неуловимым, неудобным и даже в какой-то степени стыдным. Именно такие чувства Надя испытывала на следующее утро, когда столкнулась с Туркиным лицом к лицу. Он вел себя как и обычно: разгуливал по залитой утренним солнцем квартире в спортивных штанах Зимы, периодически потягивал мышцы, лениво потирал глаза и так же лениво зевал. Растрепанные в разные стороны волосы, примятое раскладушкой лицо — все как всегда, будто бы ничего и не изменилось. Но только теперь такие детали подмечались лишь исподтишка, так сильно девушка боялась встретиться со взглядом серых глаз. Надя же выглядела совсем по-другому. По крайней мере ей так самой казалось. Зималетдинова чаще обычного заправляла за уши передние пряди, невольно касалась припухших с утра губ, расправляла невидимые складки на старой футболке. Ей казалось, что все в ее виде так и кричало, подсказывало ее брату: вчера я целовалась с твоим другом, вчера я допустила это и мне даже понравилось. И ведь девушка понимала, что ничего постыдного в этом факте нет. Оба они были взрослые люди, в ее возрасте и не таким занимаются. Но реакции брата девушка боялась остро: что подумает Вахит, как отнесется к произошедшему, кого выберет, сестру или друга? Ответ на последний вопрос был бы в любое другое время очевидным, но вдруг выбор в ее глазах стал равнозначным. Другими глазами, внимательно, но в отличии от нее самой совсем не критично, на Надю смотрел Валера. Смотрел на эти цвета пшеницы волосы, которые под прямыми лучами золотом переливались, смотрел на футболку фигуру не портящую, задерживался на губах алых, манящих. Хотелось бы ему сейчас эти волосы назад отбросить, за шею притянуть, губы еще больше измучить, тонкую ткань одежды объятиями крепкими смять. Но нельзя. Реакции друга ждал остро: что скажет Вахит, разрешит ли, допустит, даст ли сестры драгоценной коснуться еще хотя бы раз? А если не даст, то он поймет, но не примет этого. Безмолвно лежать будет, пока руки недостойные, что тела девичьего лишь однажды коснулись, с корнем вырывают, глаза, что сейчас фигуру ее обводят, выкалывают. Ни слова бы не сказал, улыбался бы только наверняка, что шанс такой хотя бы однажды представился. А затем поднялся бы и то же самое сделал. — Надь, так что на завтрак? — вырывает из мыслей повторно голос Вахита. — А? — Ты не проснулась еще? На завтрак что, спрашиваю. — Омлет сейчас сделаю, — тихо отвечает Надя, щеки раскрасневшиеся прячет, к холодильнику отворачиваясь. В миску ловкие руки куриные яйца разбивают, молоко с солью добавляют, активно вилкой взбалтывают, а затем смесь на шкварчащую сковородку отправляют. И вроде все так просто, и вроде сам так же сделать можешь, да только вот из рук этих все вкуснее вдвойне. — Турбо, ало! —Вахит рукой перед лицом застывшего парня машет, — Да что с вами сегодня такое? Оба не выспались? — Кино смотрели, — хмыкает Валера, ухмылку еле сдерживая, — прослушал. Че хотел? — Адидас вроде обещал с помещением договориться сегодня, — говорит Вахит. — Вроде как обещал, — вторит Турбо. — Сбор бы сделать. — Сделать бы, — продолжает насмехаться парень над другом, за что немедленно получает. И вечно эти двое как кошка с собакой цапались. По поводу и без. Надя искренне поражалась их дружбе, в глубине души представляя, что настоящие друзья бы друг друга так не колотили. Но что-то верить в них двоих позволяло: ни Зима, ни Турбо в беде бы друга не оставил, не обманул и не предал. И несмотря на все разногласия, ребята друг друга в конечном итоге за столько лет уже братьями кличили. Вот и сейчас, когда они все вместе шли к зданию комиссионки, где уже давным давно пустовало помещение, на которое у универсамовских были наполеоновские планы, парни шли впереди. Зималетдинова тащилась где-то сзади, всунув руки в карманы. Дубленка казалась сегодня еще более тяжелой, чем обычно, шерстяной свитер кололся, что приходилось вечно поправлять впивающийся в шею ворот, распущенные волосы бесконечно лезли в лицо, из-за чего она тысячу раз пожалела, что не заплела их в тугую косу, ну или на крайний случай в хвост. В общем, все было сегодня не так. И настроения, нужно сказать, у девушки тоже не было. Руки чесались от парней отделиться, занять себя чем угодно, да только вот в голову ничего не приходило. Подруг у Зималетдиновой не было. Уж больно в детстве все боялись ее еще пусть и по-детски, но уже грозного старшего брата, а в юношестве завидовали непосредственной близости к красивым и опасным группировщикам. Безвольно шляться по магазинам девушке искренне не хотелось, кино у нее и свое дома было, а для прогулок было слишком холодно. — Вахитушка! — окликает брата Надя, так ласково-ласково, а он этот голос сразу узнает — не иначе хочет от него что-то, — Дай денег на перемячки. Я и на вас возьму, если вы хотите. И пусть с присущей женской хитростью, но глядела Надя искренне, умоляюще. Настолько, что в двух парнях невиданную жалость вызвала. Зималетдинов-старший сунул широкую ладонь в карман и, нащупав пару купюр, протянул сестре. Все же с детства у них так заведено было. Да и сам Зима без этих уроков воспитания от отца понимал, что младшей, чуть что, будет готов все отдать, вплоть до последнего куска хлеба. Нужно сказать, Надя этим не пользовалась, никогда не давала повода усомниться в том, что брат не был нагло использован в гнусных инсинуациях этого прекрасного создания. — Побольше возьми, — говорит Зима и зажимает между зубов сигарету, оправдывая себя тем, что не зря же в карман лез, — и потом сразу на место дуй, мы как раз закончим к тому времени. Уверенности парню, нужно было отметить, было не занимать. Слишком уверен был он в успехе Вовы Адидаса в предстоящих переговорах. Надя довольно закусила нижнюю губу, скрывая улыбку, запихнула купюры в карман и направилась в нужном ей направлении под провожающие взгляды двух пар мужских глаз. — Турбо, а что за виды у тебя на сестрицу мою? — спрашивает Вахит, прикуривая. — В смысле? — хрипит в ответ Валера. — В коромысле. Голову мне не морочь. То раньше чуть ли за километр друг друга обходили, то теперь чуть ли не в обнимку спят. Все я вчера видел. Туркин голову в сторону уводит. Боится взгляда напротив стоящего. Оправдание найти не может. И не потому, что поступил отчего-то бесчестно, а потому, что сам со всем разобраться не может, на насущные вопросы самому себе ответить. Впервые в жизни уже взрослого парня пугал он сам. Но еще больше пугала такая же необъяснимая тяга к сестре друга. И как бы разгорающиеся чувства он не тушил. Как бы не старался перебить всех пресловутых бабочек, что от вчерашней выходки девчачьей в животе мужском неожиданно проявились. Что-то раннее невиданное в душе у него эта девчонка вызывала. — Надю тебе пользовать не дам. Не посмотрю, что брат мой. Либо ходишь с ней, как положено, либо стороной обходишь. Понятно объясняю? А парня особо вспыльчивого такой диалог за живое задевает. Не боится более Туркин брату девушки жестокостью внутренней ответить. — Понятно все, — грубит Валера в ответ, взглядом сверху вниз водит, с темными глазами сталкиваясь, — сестра твоя уже взрослая, сами разберемся. Не мог Туркин себе позволить, хвост поджавши, поддакивать робко. Не боялся он никого и никогда.

***

— У тебя грустные цвета, — говорит Вахит, наблюдая за тем, как его друг косо вырисовывает буквы на афише. После того, как они успешно отвоевали помещение под видеосалон, ребята принялись за его обустройство. Под командованием Вовы был вынесен весь мусор, были расставлены стулья и скамейки, притащенные из качалки. Настроен не без усилий видеомагнитофон. Эти двое же все успокоиться не могли: то спорили по поводу нужных проводов, то насчет главенства над убирающейся скорлупой, то насчет расписания. Теперь же уже битый час перерисовывали афишу. Два ватмана уже были коту под хвост. — Если такой умный, давай сам! — вскакивает с места Валера, которому уже и повод был не нужен для очередной агрессии. — Турбо, а че ты на меня наезжаешь? — Ну давай, давай, — кричит вышеназванный, всучивая стоящему напротив измазанную в краске кисточку и пачкая его куртку. Ребята, уже уставшие разнимать этих двоих, в очередной раз придерживают парней, чтобы те не сцепились в драке и не поразбивали друг другу носы, когда в помещение входит девушка с двумя бумажными пакетами, которые тут же остаются где-то на свободном стуле. Надя безропотно кидается в драку, вставая посередине, отдаляя двух не поделивших что-то, о чем она еще не знает, друзей. — Сука, прекратите! — кричит девушка. И, нужно сказать, ее крик действительно заставляет всех затихнуть. От Нади собственный брат мат слышал в очень редких случаях, и от этого ценность его применения превышала любой другой, услышанный от товарищей. Валера мимо нее смотрит, вырывается из сдерживающей толпы пацанов и в проигрыше недовольно на стул вновь плюхается. — Я тут это, перемячки принесла, — говорит девушка, тяжело дыша. Вахит как ни в чем не бывало трет ладоши, и тянется к пакету, вытягивая еще теплый пирожок. Надя же смотрит на Валеру. Тот в каких-то непосильных стараниях пытается вывести красивыми буквами названия фильмов с кассет. Девушка невольно улыбается. Забавный. Взлохмаченный, в привычном свитере, с кисточкой в руках. Брови к переносице сведены, сосредоточен и слишком серьезен. Когда пакет с горячей выпечкой значительно теряет в весе после заглянувших в него мальчишеских рук, девушка смотрит внутрь и замечает на дне два последних. Она устремляется к кучерявому, вынимает пирожок и протягивает тому. Валера из маленькой ладошки еду принимает. Взгляд на нее обращает, теплый такой. Улыбкой лицо свое украшает, ямочки оголяя. А у Нади внутри все сжимается. Она от его действий немеет сразу, в статую превращается. Чувства, будто бы на летних каруселях в ЦПКиО имени Горького у Казанки, то ввысь взмывают, то вниз падают. Туркин то не скупится на то, чтобы в очередной раз свою холодность продемонстрировать, что так ледяным глазам подходит. Дает повод Наде думать, что проявленная нежность не более, чем мираж, сродни тому, что путники в пустыне видят. То смотрит вот так. Как нужно. Надя взглядом видеосалон обводит: уютное помещение с высокими потолками и большими, витринными окнами и салатовыми стенами. Окна большущие, нужно сказать, не к месту здесь были, но ребята из ситуации ловко выбрались — приколотили куски картона плотного, а с внутренней стороны еще и гардины, на кулисы походящие, прицепили. Старая мебель атмосферу не портила, ведь главным героями представления были видеомагнитофон и длинная полка с кассетами. Надя в своей голове уже уйму мыслей об украшении помещения плакатами самодельными, гирляндами и афишами прогоняла. Правда Адидасу пообещали на следующий день открыться. И пацанам это удалось. В первый же день ребята какую-то особую гордость чувствовать начали за собственное дело, практически всей толпой наблюдали за посетителями. А Надя за друзей искренне радуется, чувствует, что у ребят все в гору идти начинает. Об этом ей флюиды общие шепчут. И пусть с афишей косой и кривой, и пусть пока только первую скамейку ребятишки занимают, а на остальных свои же за бесплатно сидят. Но общак за этот день она старательно пересчитывает. Каждый вечер ребята условились видик в сейф прятать или же к Зималетдиновым относить. А в течение суток дежурят поочередно, да так, чтобы кто-то из старших обязательно был. — Надь, Валер, вы тогда как закончите, тащите видик к нам, — говорит Вахит, куртку на плечи накидывает, — мне бежать пора. Надя кивает, с веником в обнимку брату рукой на прощание машет. А затем свое дело продолжает, пол от ботинок грязных посетителей подметает, скамейки по местам двигает, пока парень бережно аппаратуру собирает. А Надя грязь на полу пропускает, смотрит на супера украдкой. Душа, печалью припорошенная, разрывается. Влюбилась. По уши. А теперь подхода найти не может, очередной девицей его себя чувствует. И наслышана же. Да только попалась точно так же на крючок ловкого рыбака. Валера гасит свет. — Могу подключить тебе сегодня, — внезапно, все так же хрипло начинает, — кино посмотрим. — Посмотрела я уже с тобой кино, — говорит Надя. А сама себя по лбу мысленно ударяет. Стыдится, но на парня смотрит непробиваем взглядом. По-нахальному как-то даже. Намекает. Нет, говорит прямо о том, что о произошедшем не забыла. А Валера улыбается, голову склоняет по привычке, кончик языка зубами прижимает. К девушке шаг делает, потом второй, а она инстинктивно назад отступает, пока в стол широкий не упирается. Туркин девушку за талию придерживает, не дает упасть. Опять же, чисто инстинктивно. Уже было за курткой своей любимой тянется, да только черт побрал его в глаза напротив взглянуть. А она опять прядь за ухо убирает, по привычке. Не дает ему покоя этот жест. Он словно спусковой крючок. Целует. Настойчиво так, резко. А Надя обмякает в его объятиях, руки наверх задирает, на шее те устраивает, пальцами в волосы забирается. Не знает, что это ему еще сильнее башню сносит. Он бедра узкие в руки свои умещает, на столе располагает, между ними устраиваясь. Воздуха категорически не хватает. Дыхание тяжелое сплетение губ разрывает, но при этом только масла в огонь подливает. И все так жадно, и все так резко, и все так рвано. Она голову уводит, всю волю в кулак собирая, а он губами по ее щеке мажет. — Постой, — ладошки малюсенькие ему в грудь упираются, — так не пойдет. А он смотрит остервенело на нее, глаза бегают, ответы ищут. Она же руки с грудных мышц рельефных убирает. — Я так не могу! — Надя ладонь в волосы взлохмаченные запускает, — Сегодня ты рядом со мной, а завтра опять вид сделаешь, что не знаешь, что не было ничего. Я не могу так, я же живой человек, и я… — Ходить будешь со мной? — спрашивает парень, в широкой улыбке расплывается, — Только это, материться прекращай. — Что? Туркин вопрос повторить не в силе больше, он ладонью широкой вновь за талию ее притягивает, в губы впиваясь. И все же все авторы были правы на счет этого невероятного чувства по-своему.

***

Советская романтика, увы, была не слишком широка: денег на рестораны ни у кого не было, шикарный букет было не купить, поэтому ухаживания были в основном ограничены покупкой мороженого или конфет, и в редких летних случаях сорванными с чьей-то клумбы цветами. Мечты о робких поцелуях будоражили сознание, чего уж говорить о каких-либо прикосновениях. Девочки и девушки нервно одергивали коленки, когда на них ложилась чья-то рука, парни долго держали рукой место поцелуя решившейся пионерки на щеке. «В СССР секса нет!» — как-то прозвучала фраза обычной советской женщины во время телемоста со знаменитым журналистом Владимиром Познером. И пусть фраза была вырвана из контекста, для молодежи это тайное действо действительно было чем-то мифическим. Дети тогда появлялись либо из капусты, либо от большой любви. А все, что превышало контекст слова «любовь», считалось аморальным и было табуировано. Но секс был. Случался за закрытыми дверями, задернутыми шторами. Делали все по наитию, и как — решали для себя сами. Просвещения никакого не существовало. В советском журнале «Новый мир» когда-то даже написали: «Советский человек не может "просто" любить кого-то, не подходя к этому вопросу критически, без политической и моральной бдительности». Граждан призывали «не полагаться более только на естественные желания», а выбирать любимого человека, который «достоин» чувств партнера. Но для ребят существовали не только законы моральные или гражданские. Существовали еще законы улиц. В Наде Валера не сомневался. Когда после короткого двойного нажатия на звонок, дверь квартиры Зималетдниковых распахнулась, на лице Туркина вновь поселилась эта нелепая улыбка. Улыбка, за которую пацаны бы точно засмеяли. И от этого становилось еще более неловко. Надя лениво трет глаза. «Только встала», — понимает Валера по ее несуразному виду, к которому он правда уже привык. Он тянется к ее губам своими, потрескавшимися от мороза. А она уворачивается лукаво, пропускает его в квартиру, дверь захлопывая. Пока парень шапку с курткой стягивает, потягивается, суставы разминает после продолжительного сна. И все так сладко и лениво в залитой солнцем квартире. Он бы с удовольствием с ней разлегся в ее кровати, валялся без всякой спешки, нежился в объятиях. И чтобы волосы она его перебирала пальцами. Как надо. Валера улыбается лукаво, по-хулигански, когда ледяными после мороза ладонями под футболку ее забирается, холодом теплую кожу обжигает. — Ай! — верещит девушка, — Валера! Ну что ты делаешь? А затем вместе с ним смехом заливается, шутливо в плечо бьет. С Турбо они уже недели три вместе ходят. Но по просьбе девушки не афишируют, не кричат об этом на каждом углу, а парень даже и рад сокровище такое от улицы скрывать, не давать поводов остальным для зависти. Под предлогом дежурств в видеосалоне двое друг с другом каждую свободную секунду проводят. От глаз чужих поздними часами после закрытия укрываются, или за углом у черного выхода, а порой и у подъезда ее, в арке узкой. И целуются, целуются, целуются. Целуются так, что в легких настойчиво воздуха не хватает, и кажется, будто бы эти двое друг другом дышать начинают. — У меня для тебя сюрприз, собирайся, — Валера о косяк дверной упирается, в улыбке заговорщической на этот раз на девушку смотрит. Надя укутывается так, что парень умиляется даже. Дубленку ей помогает надеть, воротничок поправляет, из-под платка девичьего выправляет. Аленка с шоколадки — не иначе. А Надя всем действиям группировщика до сих пор приятно поражается. Не верится, что в вечно хмуром Валере такая нежность и теплота таиться могли. Валера с ней пальцы переплетает, по улицам гордо на сей раз ведет, шаг собственный широким, уверенным делается. Ей же кажется, что каждая душа их взглядом провожает. И бабушки, что по сугробам с авоськами с рынка тащатся, и юные пионеры, со школы домой идущие, и ребятишки помельче, и дворники, и даже кошки уличные. Все смотрят лишь на них. Мороз совместно с легким стыдом щеки красными делают. Но глаза девчачьи в моменте искорками загораются. Переливаются так же, что и снег под солнечными лучами. Перед глазами вывеска кафе крупными буквами «Сказка». А внутри трепет зарождается. В детстве походы сюда были сравни празднику: первое детское кафе в СССР открылось еще за пару лет до рождения девушки, но наслышана она была о нем здорово. Побывать в «Сказке» ей удалось лишь однажды, когда ее одноклассница справляла там свой день рождения. Внучка главного врача первой городской больницы тогда представлялась маленькой принцессой со своими огромными розовыми бантами и своим платьем с настоящими французскими кружевами. Надин же наряд, состоящий из скромного сарафана и блузочки из шитья, не разонравился ее хозяйке, но потерял в ее глазах мгновенно собственную ценность. В кафе были блюда с абсолютно диковинными названиями: салат «Синьор Помидор», «ёжик» с воздушным картофельным пюре, творожные «колобки». Но больше всего маленькой девочке запомнились мороженое с сиропом и посыпкой. О нем она говорила тогда чуть ли не весь год, напрочь прожужжала все уши Вахиту, Валере и Вовке, а у тех от ее рассказов чуть ли не у самих слюнки текли. Но они тогда уже большие были, не годились под строгие правила. И вот они вновь оказались здесь, у дверей в ее детскую мечту. — Валер… — смогла лишь вымолвить Надя, — Но туда же только детей пускают. Туркин на это лишь улыбается. Глазами ищет в толпе, свистит, знакомую шапку приметив. К ребятам мальчик подходит, не старше третьего класса на вид, роста низкого, с портфелем школьным наперевес. Он нос рукавом вытирает, здоровается учтиво с Надей. — Знакомься, а вот и наш проводник в «Сказку», сегодня он наш с тобой младший брат, у которого день рождения. — Валер, ты чего, угрожал ему? — спрашивает девушка шепотом, смотрит недоверчиво на Турбо. — Да нет, конечно. Пришиться к нам хочет. Мы ему отказали конечно, а я через годик подумать пообещал, — говорит Валера, руки поднимает в жесте обезнадеживающем, мол не делал я ничего. Надя же кивает, улыбается ему тепло. Валера руки свои на плечи мальчику кладет, в кафе заталкивая. Столик ребятам в честь именинника хороший достается, у окна. Туркин мальчика прогоняет на белок посмотреть, а сам заказ делает. Надя же глазеет, интерьеры детально рассматривает. А там и прям как в сказке: потолки расписные, стены в мозаике, окошки разноцветные, витражные. Валера профиль девушки взглядом ласкает, смотрит внимательно за ней. Как она руки в замке сцепила, локти на столе располагая, как подбородок на них поставила. Официантка в белом переднике две вазочки металлические приносит. Девушка чуть ли не облизывается, на ложечку маленькую мороженое набирает и тут же в рот отправляет. Валера за ней повторяет. И правда вкусное. И правда, как она описывает. Перед глазами чуть ли не фейерверки взрываются от ярких вкусов. Смесь сиропов фруктовых и ягодных сливочный пломбир в разные цвета окрашивают, а посыпка серебристая десерту еще больше названию соответствовать позволяет — «Северное сияние». — Ну как? — спрашивает девушка, когда парень кивает в ответе положительном, очередную ложку со сладостью в рот отправляя, — Мое попробуй еще! Зималетдинова его с ложечки кормит, но в пакости озорной себе не отказывает. Ложка направление меняет, в нос врезаясь. — Ах ты! — говорит парень с улыбкой. Туркин руку девичью хватает, в тиски сжимает. А затем ее же нос измазывает. Ребята смеются, гогочут, общее внимание к себе привлекая. Надя через стол наклоняется, в отмщении носиком по лицу молодого человека водит. — Молодые люди! — окрикивает их женщина, — Молодые люди, у нас кафе детское вообще-то! Женщина в переднике больше приветливой не кажется, суровой даже в некоторой степени. Кивает на пустые миски, а затем взгляд на их посаженного брата переводят. Улыбки с лиц ребят тут же пропадают, взгляды встречаются. — Бежим! — кричит Валера, девушку за руку хватает, на ходу купюры достает из кармана куртки, к столику на миг лишь возвращается, те оставляя. — Стыд и срам! — качает головой женщина, а затем взгляд на испуганного мальчика переводит, — Ребенка бы хоть накормили! «Колобков» будешь, мальчик?