Мальчик мой

— Вов, Надя тебе рассказать кое-что хотела, — первое, что говорит Зима, когда замечает друга. Договоренность встретиться у видеосалона не была нарушена, поэтому ребята ждали автора недалеко от места назначения еще заблаговременно. Зима курил, а Надя лениво ковыряла носом ободранных ботинок примерзший к асфальту скользкой коркой снег. Последние дни погода «баловала»ледяными дождями, плюсовой температурой днем и сильным минусом в ночное время. Повышенная влажность превращала пейзажи в отвратительное серое мрачное месиво, а некогда радовавший детвору пушистый снег отталкивал острой твердостью. Становилось теплее, но от этого не легче. Зималетдинова часто ссылалась на головную боль и предпочитала проводить будни дома, кутаясь под колючим шерстяным пледом. Где-то за десять минут до появления Вовы из-за угла показался Валера. Завидев хмурого парня, и без того выглядевшего серьезным, девушка опомнилась от своего прежнего дела и свела брови к переносице. Парень пожал руку брату, и встал рядом. Надя сверлила его долгое время взглядом, но тот ловко уворачивался, предпочитая смотреть себе под ноги или куда-то вдаль. Присутствие Вовы она практически не заметила, как и фразу брата, но получив толчок в плечо, наконец опомнилась. — В общем к нам в библиотеку один парень ходил. За ним никто не значится, это я знаю точно, — Надя знала, как стоит вести разговор, поэтому упомянула один из важнейших для парней факт сразу же, — у него целая коллекция кассет, не раз хвастался ею между делом, предлагал другим поменяться. Мне кажется, что смахивает на взаимовыгодное сотрудничество. — Ай да Надька у нас! — воскликнул Вова, чье настроение явно поднялось от услышанного и чья широкая ладонь мигом потрясла девушку по плечу, — Номер, адрес, имя? Жду от тебя любой информации. — Я предугадала, что вас привлечет мое предложение, так что вот! — Надя покопалась в кармане дубленки и вытянула оттуда листочек, — Вот его домашний номер! Вова в очередной раз благодарно посмотрел на девушку и уверенно пошагал в сторону телефонной будки неподалеку. На пару за ним увязался и Вахит. Тот, еще утром выслушивая ее план, испытывал исключительную гордость. В особенности за то, что именно его сестра настолько продвинет их общее с пацанами дело. А Надя, смотря на все происходящее, лишь хмыкнула, про себя отмечая то, что слишком глубоко начинает погружаться в жизнь группировщиков, становиться не то что частью, а самым настоящим зачинщиком их авантюр. Валера выкуривает навскидку уже вторую, если не третью сигарету, и все так же нервно дергает коленом, разместившись на холодной покосившейся скамейке. Надя молча садится рядом, облокачивает свою светлую макушку о массивное плечо. Слишком чувствует его настроение, практически перенимает на себя, впитывает, как губка. Предпочитает в ожидании подробностей случившегося молчать. А Туркин считает секунды до того, как сорвется, не выдержит занавесы тайны и выдаст все ей. Она смотрит своими большими глазами, обводит выученные наизусть черты лица. Подмечает новый синяк на нижней скуле в районе челюсти. Касается холодными пальцами, сжимая в тиски его подбородок. А внутренний таймер нервно срывается в трели звонка. — Отец, — выжимает из себя Валера, вновь прислоняя к губам сигарету, кашляет от излишне глубокой затяжки, сделанной не нарочно, — сцепились вчера, теперь жалею. — Почему? — спрашивает тихо Зималетдинова. А Валера задумывается. Ему тяжело делать выводы, сознаваться себе в чем-либо, да и к тому же произносить это вслух. Ее вопрос точный, впрочем как и всегда. Чувство вины стрекочет и без того натужные нервы. Вчерашний будучи еще трезвым отец, наливающий первую рюмку. Не смущенный одиночеством, не смущенный будним днем или присутствием сына. — Выеденного яйца не стоит. Теперь он фингалом на смене светит, а я себя паршивей прежнего чувствую. И никому ничего не доказал. Надя задумывается. Примеряет на себя судьбу молодого человека. Но слишком трудно даются выдуманные с родителем конфликты. Не откликается в ее пусть и не самом щедром на нежности отце подобное поведение. Дед тоже периодически чудил, в особенности приняв на грудь, но весьма добродушно. К отцу Валеры же девушка заведомо испытывает неприязнь, встает на сторону парня, не вникая в их взаимоотношения. И доказывает это не только благими мыслями, но и действиями. Кротко обнимает группировщика, заползая руками под куртку и сжимая как-то отчаянно избитые мужские ребра. Валера от неожиданности качается, будто теряет почву из-под ног, но затем прижимается щекой к ее макушке, целует куда-то в висок. Мысли об отце разом покидают голову, прикрывая отведенную им дальнюю дверь, замечая сияющих друзей, идущих к их скамейки. Круг рукопожатий замкнулся. — О, — восклицает Вова, распахивая дверь видеосалона, — я смотрю кипит работа! Надя из-за широких плеч Валеры не видит причину его смешка, но все же подымается на носочки: рассматривает лишь короткостриженную макушку Марата, и с трудом примечает алый пионерский галстук. Шепчет от недовольства что-то нечленораздельное, и только тогда парень замечает и пропускает Зималетдинову вперед. А та сама не отказывает себе в улыбке, когда картина открывается полностью. — Вов, это Айгуль, мы с ней вместе плакат рисуем. Младший Адидас жмется, краской заливается, маленькую фигурку в школьной форме собой прикрывает. А Наде даже самой неловко становится. Будто бы они сейчас спугнули что-то прекрасное. Девочку Маратовскую она видела, и уже на дискотеке по-доброму отметила про себя ее чистые и светлые глаза, еще детскую внешность и скромный и невинный по сравнению с остальными образ. — Понятно. Ну здорово! — молодой человек постарше подходит к ребятам без всякого стеснения, — Здрасьте, Вова Адидас, очень приятно! Зималетдинова видит, как девочка себя неуютно среди незнакомцев ощущает, внутри расцветает порыв как-нибудь ей помочь. Но Туркин ее опережает. — Турбо, — Валера галантно протягивает девочке руку, улыбается. За ним повторяет и Вахит, правда в свойственной ему менее приветливой манере. И Надя радуется тому, что с братом они в том числе схожи в небольшом альтруизме. — Так, вы тут дорисовывайте все, — приговаривает Вова, копаясь в стопке сложенных кассет, выискивает нужные, на обмен которых только что договорился, — и скорей, скорей, показ через пятнадцать минут начинается! Командный голос ребят тут же подбадривает. Надя берется все лишнее со стульев сгребать, а Валера вслед за ней их же на места расставляет. —Опа, опа, — рука Вахита тянется к пакету, — перемячики! Зима пирожок быстро уминает, щеки набивая. Еще и не скупится на то, чтобы Марата лишний раз посмущать. От глаз его сестры вредность подобная не укрывается. — Ну что ты стоишь над ними? — Надя руки в боки упирает, — давай, шуруй лучше народ завлекать. Вахит глаза закатывает, но слушается. Лысая голова скрывается за дверью. За ним под шумок и Марат намеревается скрыться: — Ладно, ты дорисовывай, я пошел помогу, — говорит мальчик. Айгуль жмется, но вновь берет в руки кисть. Афиша у девочки, нужно сказать, получалась очень даже симпатичной и вправду походила на те, что висели у «Вузовца», кинотеатра на углу Бутлерова и Некрасова. В особенности благодаря самовольно нарисованным разнообразными вензелям внизу, наверху и по бокам от текста. Надю такой подход радовал. В целом как и предстоящая компания девочки. Валера коснулся плеча своей девушки, кивая в сторону школьницы, а та лишь моргает в ответ. Понимать с полувзгляда — новая суперспособность, не иначе. Под аккомпанемент хлопающей двери и легкого сквозняка, взрослая девушка делает шаг навстречу в прямом и переносном смысле, начиная диалог: — Мы еще не знакомились толком. Я Надя, — представляется она. — Айгуль. Марат про Вас рассказывал, — говорит учтиво Ахмерова, — на дискотеке. А Надя на это «Вы» лишь смеется. Не нравилось ей в статус взрослой тети вступать. Самой себе она виделась, хоть убей, маленькой девочкой, что в свойстве и ножкой топнуть, и звонко рассмеяться и бантики носить. Ну или в крайнем случае нескладным подростком с разбитыми коленями, колкими фразочками и мальчишескими свитерами. Но никак не теми дамами из продуктового, что цокали каблуками, откидывали подолы удлиненных юбок, говорили громко и уверено — именно такие женщины в ее понимании могли бы дослужиться до заветного «Вы» с большой буквы. Но никак не она. К словам девочки Зималетдинова цепляться не стала. Гораздо больше ее заинтересовало то, что что-то о ней Айгуль уже знала. — Ого, не ожидала, что моя персона столь популярна, — Надя хохочет, крохотные морщинки в уголках глаз оголяет, — не буду скрывать, о тебе я тоже выведать кое-что пыталась. Маратку таким мы давно не видели. Пионерка подхватывает смех новой знакомой. А затем и с удовольствием принимается за совместную с ней работу, рисуя плакаты для внутреннего интерьера — персональную идею Нади. Представительницы женского пола быстро находят общий язык. Для одной это проявление доброжелательности по отношению к ставшему близким близкому, а для другой — новый экспонат на вымышленной выставке. Удивительный представитель мира младшего Суворова, мира улицы и группировок, о котором так предостерегала мать, отец, соседи и учителя. И вот она сидит перед ней, с детства варящаяся на этой кухне, совсем не совпадающая с предубеждениями. Зималетдинова отмечает удивительную серьезность девочки буквально не по годам. Ахмерова же все больше поражается искренности уличных ребят, широкой улыбке не последнего по значимости человека для знакомых ей членов Универсама. Разговоры двоих с началом сеанса становятся все тише, но не смеют прекратиться. А появившийся незаметно в помещении Марат улыбается, наблюдая за своей Айгуленькой и мысленно выдыхая. Мнение Нади было для него важно, пусть он этого и не показывал. С приходом вечера ребята восторженно делят выручку по сложной для восприятия схеме Адидаса. Старшие отправляются по домам, когда Надя незаметно тянет за собой Валеру, вновь приглашая на порог собственной квартиры под аккомпанемент его печального, но благодарного взгляда. Марат увязывается за Айгуль, вызываясь проводить ту до дома в надежде наконец получить самую лучшую награду за содеянное. Первый поцелуй. Осторожный, в желании угодить, короткий и самый нежный. На улице загораются теплые фонари, и наконец сыпет снег. Мягкий, ажурный. Такой, что хочется ртом каждую снежинку поймать и на вкус непременно попробовать. Ветки деревьев облепляет, в недолгосрочную снежную сказку город вновь погружая. И на душе так спокойно, звонко и переливисто. Жаль, что все хорошее имеет свойство заканчиваться. Утром ненавистная ртуть в градуснике подскочит выше положенного, заставив снег растаять. Уютный свет фонарей сменят солнечные лучи, которые серая пелена облаков заставит стать непозволительно холодными. А реалии Казанских улиц будут поджидать на каждом углу.

***

— Ну че ты стоишь, не видишь, что криво висит? — ругается Валера, сжимая между зубов очередную сигарету. — Да понял я, — говорит маленький Лампа из-за витрины, —сейчас сделаю. Эксплуатация скорлупы была любимой обязанностью Валеры. Ему казалось, что он делал это из весьма высоких побуждений и в целях весьма значимой миссии — воспитания младшего поколения. Но на оправдание это смахивало слабо. — Поогрызайся мне еще, быстро в фанеру пропишу! Пронизывающий ветер настойчиво тушит сигарету, и Валера в очередной раз чертыхается, тянется в широкий карман объемной куртки за спичками. И ведь не жаль деревяшки истрачивать, в особенности на такое избранное курево. Благодаря видеосалону у Универсама дела, как заведовал Адидас, в гору пошли. Теперь надобность трясти мелочь с чушпанов все больше отпадала — Валера все чаще называл в соседнем ларьке заветное название особо пряных и от того дорогих представителей табачных. Такие таскала даже Надька. — Что, скорлупу воспитываем? — слышится голос из тьмы. — О, здорова, пацаны! — Валера приветственно жмет руку, абсолютно довольный собой. — Салон открыли? — знакомое лицо в толпе смутно узнаваемых парня не смущало, — Нормально! И пусть парни оглядывали здание как-то хищно, с подозрительным интересом и проглядывающей завистью. Но именно последняя, как ни странно, взгляд Туркина замыливала. Оно и ясно. Влиятельность группировки подобный бизнес удваивал в узких кругах, как и доходность общака. — Проходите, пацаны. Неяркий свет от двери заставляет посетителей сеанса обернуться на вошедших. Надя, по обыкновению сидевшая с краю, предприимчиво вскакивает. — Рубль с человека, — настойчиво говорит девушка, складывает руки на груди. — А что за магнитофон, какой марки? — спрашивает парень в кепке с узким козырьком. — Шарп, семьсот семьдесят девятый, — Айгуль тоже вскакивает с места, солдатиком возникая рядом с другой девушкой. — Фирма, — отмечает все тот же незнакомец, — б/у взяли? Надя щурит взгляд, но бдительность от спокойствия Туркина быстро теряет, призывает Айгуль обратно на место опуститься. На парней правда изредка поглядывает, голоса лишь отголосками слышит. Вид незваных гостей девушку смущает. Вывод о принадлежности к группировкам даже делать не приходится. Но вот о побуждении к посещению их заведения из чистого интереса сомневается. — Все равно столько денег при себе не носим. Сходи у пацанов стрельни, — обращается главный к другому. А дальше перед глазами девушки все чуть ли не как в тумане. Вот Валера рушится на землю от сильного удара арматурой. А у нее сердечный ритм сбивается, ноги сами со скамейки поднимают, несут к нему. Порыв быстро руки мужские останавливают, в тиски сжимают. Надя ноги чужие отдавить пытается, вырваться напрашивается. Лампа отчаянно кидается на одного из незнакомцев. Мелькает вцепившаяся в видеомагнитофон Айгуль своим красным галстуком и звенящая в ушах истошным: «Помогите!». А она в голове образы пытается собрать, как можно больше деталей запомнить. Но все скорее на карусель одну большую походит, из которой вырваться не представляется возможным. — Отпустите ее! — уверенно говорит Надя. И голос ее незамеченным не остается. Главный оборачивается, мерзкой улыбочкой девушку сверяет. Подходит мучительно медленно, уверен же, что не убежит. Осматривает грязно, похабно. Ей от одного этого взгляда уже хочется отмыться, мочалкой в пене мыльной верхний слой кожи содрать. — А почему это нам интересно должно быть? — мужские шаги в всеобщей тишине комнату меряют, — Ты же ведь с Турбо ходишь, так? — Да, его девчонка, — подтверждает кто-то из толпы нежданных гостей. Надя всех мысленно проклинает. Но больше всех собственную бдительность. Так глупо попасться и поставить всех под опасность. — Так может ты не только Турбо, а общая? — щеки пальцы грубо сжимают, вертят лицо девичье в руках, — Предложить нам что хочешь? Сердце нещадно стучит. От взгляда напротив пот по спине холодный бежать начинает. Скрыться, спрятаться, убежать. Остатки серого вещества, неподдающиеся очевидной панике, намекают язык при себе держать. Да только вот взгляд за девочку цепляется, что остервенело прибор сжимает, будто самое дорогое, что есть. В кровь адреналин приливает, а в голове фраза последняя отпечаток оставляет. В лицо некрасивое плевок прилетает, а колено в пах стремится. — Пошел ты! — кричит Зималетдинова. Незнакомец от боли пополам сгибается. Надя к подруге младшей уже было кидается. Шаг, два. План противостояния пазлом собирается, но затылок болью обжигает, когда тот со стеной кирпичной сталкивается. В глазах напротив стоящего теперь огнем ненависть пылает. Парня другие из группировки окрикивают, оттащить пытаются. Уговаривают сматываться поскорее с полученным. Знают, что гнев соучастника границ не видит. — Я возможность девочку Турбо подпортить не упущу, — на слух Зималетдинова щелчок ножа складного отмечает, тело в оцепенение приводящий. Щеку холодное лезвие морозит. А кожа тонкая мокрые теплые следы фибрами ощущает. Тело в рыданиях разрывается, рану свежую слезы щиплют. Шрам останется. Она и в зеркало не смотря это знает, чувствует. Хватка крепкая отпускает. Но неугомонная девушка и последний шанс уловить пытается, вслед Ахмеровой бежит. Такую прыткость не прощают. Мужчина быстро головой об стену ее повторно прикладывает. А дальше только тьма. И вот на боль ей уже буквально все равно. Валера в себя первым приходит. За голову держится. Смутным взглядом помещение обводит, кое-как на ноги поднимаясь. Силуэт родной телом безвольным на полу лежит. А ему плевать на звук колес скрежетавших, с коих асфальт верхний слой за такое резкое движение срывает, и на наличие общака, и на наличие видеомагнитофона, с которого ранее коллективно пылинки сдувались. Он к любимой кидается, в руки ее голову берет. Родное лицо вперемешку с волосами кровью собственной измазано. Веки прозрачные сомкнуты прочно, губы полуоткрыты. Он пульс прощупывает, голову на увечья несовместимые с жизнью осматривает. — Надь, — трясет девушку слегка, голос хрипит, откуда-то извне звучит, будто и не его собственный, — Наденька. Милая. Ну давай же. Но девушка не откликается. Он волосы пальцами большими с лица убирает, тело быстро с пола подхватывает, над землей поднимая. Причина собственной потери сознания о себе знать дает. Но Валера головой трясет, пелену с глаз смутную откидывая. Сил нет, а каждый шаг болью в собственном затылке и спине отдается. Но парень идти продолжает. Тон суровый в отголосках свои правила диктует. Идти приказывает, несмотря ни на что. Не слышит, не замечает ничего, лишь только ноги по маршруту выученному ступают, весом тела девичьего нагруженные. На середине крики слышатся знакомые. Вахит глаза округляет, кричит что-то. А Туркин будто бы под толщей льда находится, не слышит, по губам прочитать пытается. Руки друга к собственной сестре тянутся. А Валера лишь головой вертит, идти продолжает. Вахит лифт придерживает, а затем и на звонок двери знакомой жмет. В голове Туркина мысли лишь в одном русле: как бы не хотелось ему, здесь точно есть взрослые, здесь им точно помогут. — Можно Вову? — спрашивает Зималетдинов, тяжело дыша. — Что случилось? Володь! Проходите! Диляра, аптечку быстро, перекись и нашатырь. Валера взглядом комнату Адидасовскую находит, чуть ли не с ноги дверь открывает, тело девичье на кровать бережно кладет, а сам почти на напротив стоящую валится. Но в руках себя держит, находит силы рядом на полу на коленях умоститься. Диляра быстро нашатырь к носу маленькому подносит. Девушка глаза распахивает. А у Туркина камень с души спадает, когда он с глазами родными встречается. Девушке подняться дает. Но, слабость чужую примечая, обратно на руки берет. Володя командует в ванную направиться. У узкого проема в назначенную комнату Валера девушку мягко на ноги ставит, когда Адидас за плечо его придерживает. — Пойдем, пойдем. Диляр, помоги ей! — взгляд друга ищет, только найдя, с вопросом обращается, — Че там было? — У нас видак забрали. Я узнал одного, это домбытовские, которые в кафе «Снежинка» сидят, — Валере слова с трудом даются, — Надо их всех расхреначить под корень. Я этим мразям устрою… Но перед тем, как фразу закончить, вздохи тяжелые женские слышит. Парень вмиг в комнату узкую заходит. Надя на краю ванной сидит, голову склонив, пока мачеха друга с перекисью рядом копошится. Туркин лицо Зималетдиновой в руки свои берет, аккуратно приподнимая. Вату из рук женских принимает. Перед глазами порез на щеке девичьей мелькает, а в мыслях страх поселяется больно ей сделать. Парень губы трубочкой сворачивает, перед тем, как ватой смоченной пройтись, дует слегка. Диляра тем временем кусок пластыря из катушки отматывает, салфетку стерильную подает. Грубые мужские руки как никогда аккуратны, ловко со всем управляются, а вот глаза все так же беспокойно другие напротив изучают. По окончании процедуры тело хрупкое парень к своей груди тут же прижимает, по спине водит, успокаивая. Отстраняясь, Надя обязанности перенимает. Кудри со лба мужского убирает, под проточную воду подставляет. Трясущиеся кисти в себе силы ищут и находят, с чужого затылка кровь запекшуюся смывают, убеждаясь, что рассечения нет. — Я убью их, — твердо говорит группировщик, — убью сук. Надя же парня за плечо придерживает, рукой свободной грязь смывать продолжает, а затем полотенцем, учтиво хозяйкой дома предоставленным, вытирает. Слегка качается, равновесие теряя от резких движений. Туркин девушку за локоть подхватывает, держит рядом с собой. В комнату ведет, от прочих предложений о помощи отнекиваясь. — Спасибо! Не надо! Надя свое внимание на телефонном разговоре заостряет. Выслушивает внимательно. Следит за выражением лица говорящего, у Вовы нервность подмечает, хотя он и старательно ее маскирует напускным спокойствием. А у сидящего рядом Валеры у самого коленка ходуном ходит. Адидас завершает разговор, кладя трубку. Вкратце содержание рассказывает, когда Марат нервно прерывает, в надежде у появившихся свидетелей ответ на волнующий вопрос узнать. — А Айгуль где? — Айгуль, — глаза Нади бегают, пока она подробности вспоминает, — ее увезли. Вов, ехать надо. — Эти домбытовские совсем охренели, — вспыхивает огнем Валера, — собираемся. — Ты не поедешь, — отрезает Адидас. — Почему? — Потому что ты нервный, пылить начнешь. Я про Желтого слышал, он нормальный вроде, справедливый. Мы с ним порешаем, — говорит Вова, себя убеждая, — а ты о Наде позаботься, домой ее отвези и спать уложи. Все присутствующие на девушку смотрят. Надя дрожит как осиновый лист на ветру. Руки то и дело волосы мокрые куда-то деть пытаются. Все это на близость нервного срыва указывает. Все теряются, уверенными быть перестают, пока Зималетдинова саму себя в стыде от собственного бездействия купает. Недостаточными ей кажутся попытки. Глубокий страх внутри отпечатается: не будет все, как прежде. Она уже знает это. На плечи куртка кожаная падает, Валера плечи поглаживает, помогает рукава найти, руки в них просунуть. Все как с маленьким ребенком. — Вова, — пальцы тонкие железной хваткой ткань олимпийки Адидасовской хватают, — помоги ей. Прошу тебя. А Вова кивает. Обещание негласное тем самым дает. Квартиру покидает под глупым для родни предлогом. Турбо свое обещанное тоже выполняет. В тот вечер Валера у кровати ее с час сидел, ждал, пока она глаза сомкнет. Про себя как мантру проговаривал, что она сильная, со всем справится. Как только сопение размеренным становится, позволяет себе пределы квартиры покинуть, в сторону близлежащих гаражей направляясь. Но спокойный сон девушки практически напускной, от усталости скорее. Внутри картинки сменяются. О том, что со всеми ними станется. Густая кровь ручьями льется, вяжет, как патока. Невольно во сне девушка по щеке проводит, края пластыря цепляя. Ужас, крики, боль. Вот что она запомнит наверняка. Пребывает в надежде, что кошмар сегодняшнего дня останется в этом шраме и непродолжительном беспокойном сне его участников. Но никак не в прочих возможных исходах. Какофония омерзительных лиц, надломленных криков и железного запаха. От всего выворачивает, появляется желание настойчивое желудок очистить. Мысли и выдуманные картинки опережает действительность. Девушка просыпается от глухой трели дверного звонка. Стоящий по ту сторону был настойчив. Звонок не прерывается, что создается впечатление, что кто-то на нем чуть ли не повис. А девушка проскальзывает в коридор, опрометчиво в глазок дверной смотрит. — Вова, — говорит девушка, распахивая дверь. Вова выглядит паршиво. Разбитый нос, измазанная в крови одежда, рассеченная бровь заставляют сердце вновь екнуть. Кошмар становится явью. Адидас тихо прикрывает за собой дверь. А дальше. Дальше мужчину будто бы парализует. Ноги подкашиваются, и он вдоль входной двери так и сползает. В обуви уличной, куртке. Руки к голове тянутся, твердые плечи сотрясают отрывистые вздохи, когда Надя рядом падает. Рушится так же, совсем колени не жалея. Она руками своими к Вове тянется, в охапку того сгрести пытается. А он лишь в плечо ей утыкается. Голые плечи из-за тонких лямок сорочки влагу на себе ощущают, а их хозяйка замирает, не дышит. Ей страшно. Страшно смотреть на мужчину, на которого она всегда в стойкости равнялась и всем в пример ставила. Страшно смотреть на человека, что сотни смертей видел, на войне побывав, который теперь в слезах сокрушается. — Я отомстил им всем, — говорит Вова, — всем. Надя трактовать слова и додумывать не в силах. — Все страшное позади, — озвучивает вслух очевидное девушка. — Я убил его, Надь. А у меня рука даже не дрогнула. Вот что страшно. А внутри у Зималетдиновой сердце в пятки устремляется. Но вида она не показывает. Нет никаких мыслей о том, что рядом с ней фактически преступник находится, убийца. Все так же по плечу друга детства гладит. Не знает, сколько сидят они вот так в полумраке. — Прости меня, — говорит наконец мужчина, тишину прерывает, — обещал себе тебя защищать, не дать тебе во все это залезть. А ты в этом говне благодаря мне теперь по уши плаваешь. Собственноручно топлю. Удивительным образом роли меняются. Впервые девичье плечо такой удар принимает, впервые жилеткой пусть и для скупых, но слез становится. Впервые Вову она таким слабым видит. Но как прежде уже не будет. Она это понимает. Шрамы слишком глубоки, а надлом внутри ничем не заполнишь. Не придумали еще цемент способный души залатать.