Мальчик мой

Нейрохирурги утверждают, что наш мозг обладает специальными защитными механизмами, способными оградить психику человека от негативных воспоминаний. Подменяя картинки, поглощая все пережитое плохое в туманную дымку, со временем мы начинаем забывать произошедшее, оставляя в памяти исключительно светлые моменты. Именно поэтому сопровождаемая извечным закатыванием глаз молодежью фраза старшего поколения: «Раньше было лучше!», таким образом приобретала новый смысл, не смежный с субъективным мнением наших родителей, бабушек и дедушек. Но для всего этого необходимо время. Темные события того дня на данный момент зияющей дырой изнуряли головы молодых людей — слишком свежие и яркие воспоминания мешали образованию рубцов. В ком-то пылали ненависть и жажда отмщения, а кто-то просыпался в холодном поту от мучающих кошмаров. Ставшими рутинными крики Нади среди ночи, укачивания обмякшего в сильных руках тела и периодически срывающееся в нервных рыданиях сопение мешали ночному спокойствию в одной из квартир многоквартирного дома на окраине района. В самом же его центре, квартире, имевшей в совокупности больше жилой площади, никто даже не просыпался от тяжелого дыхания Вовы и звенящего шелеста ледяной воды из выкрученного до упора крана. День же, что девушка, что молодой мужчина старались проводить в привычной обстановке, занимая себя какими угодно делами и отвлекаясь то и дело на общение друг с другом. Вовлекать других в свидетельство подсудного дела никто из них не желал. Суворову было спазматически больно смотреть в глаза младшего брата, а Наде — тошно переваривать нескончаемые вопросы Валеры, проявлявшего излишний интерес к происходящему. Сейчас же, сидевшие пятничным вечером в квартире Зималетдиновых молодые люди прятали собственную нервозность в теплой традиции. Надя, поджав к себе колени, буровила взглядом включенный газ, обжигающий бока пузатого чайника с закипающей водой. Вова на сухую хрустел печеньем, конкурируя с девушкой синевой залегших под глазами синяков. Чайник раздается протяжным воплем, но девушка далеко не сразу кидается к плите, зачем-то слушая его арию. Вова, выведенный из транса, погружает голову в объятия собственных ладоней, из него вырывается протяжный стон, сопровождаемый глубоким вздохом. — Мне каждую ночь это снится. Мне кажется, что я начинаю сходить с ума. Надя льет кипяток в пустые чашки с небольшими сколами и царапинами на ярко-синей каемке. На фразе друга девушка невольно замирает. Опоминается лишь тогда, когда горячая вода достигает максимума, непривычно заливается в пустующие сколы - еще чуть-чуть и жидкость бы перелилась за края старой посуды, обожгла бы пальцы до страшных и некрасивых волдырей. — Я не знаю, как я могу тебе помочь. Как помочь нам. Чашки отправляются на стол c характерным звоном, и Надя следом падает на стул, придвигая к себе аккуратно ту, в которой кипятка больше — дурацкая привычка отдавать гостям все самое лучшее. Для Вовы ей и вправду ничего не жалко. И если сейчас она может хоть таким образом обеспечить ему больше комфорта, то она сделает это. Холодные пальцы согревает чересчур раскалившаяся поверхность фарфора, окрашивая мягкие подушечки в алый. Суворов небрежно шмыгает носом, откидывается назад на спинку стула и крутит свою чашку в вальсе, перебирая ладонями. Так он наглядно выпячивает состояние тяжелых мыслей и раздумий. Раскрытая книга, не иначе. Бери и читай, выворачивая наружу все самые сокровенные строчки. — А я знаю, — говорит уверено парень, — нужно прекратить все это. —Что? Прекратить пить чай? —Надя вскидывает брови, впервые за несколько прошедших дней выдавая эмоцию отличную от глубокой печали. — Да нет конечно. Я не про это! — Адидас смотрит по-честному прямо, глаза в глаза, чем по обыкновению убеждает наповал, — Перестать сидеть вот тут, так. Сами себя загоняем, заставляем возвращаться к этому снова и снова под видом жалости друг к другу. — И что ты предлагаешь? — Взбодриться. С какого момента мы перестали ходить в ДК? Гулять? — Вова наклонился ближе к девушке, перегнувшись через стол и беря ту за руку, привлекая к себе уведенный в сторону взгляд, — Жизнь не стоит на месте. Мы сидим здесь в трауре, который никто не соблюдает. Надя задумалась. И вправду. Зималетдинова собственноручно отрезала себя от мира на эти дни, прекратила любые контакты, не позволяла себе даже улыбнуться. И во имя чего? Самой ей это теперь, очевидно, было совсем не ясно. Все искали и находили в себе силы идти дальше, и если их раны не затягивались, то они хотя бы не мешали выработке сукровицы. Она выдавливает из себя череду кивков, после которых парень без промедления встает со своего места. Дает ей время, чтобы она собралась, настаивает на том, что подождет столько, сколько необходимо. Надя решает, что одолженный у Валеры свитер, бесформенно висящий на ее фигуре, не вписывается в постулат сегодняшнего вечера: девушку не покидало чувство особенности, должествования сделать все так, будто бы в последний раз. В ход идет любимая водолазка с открытыми рукавами, самые приличные брюки из тех, что были, ремень с тяжелой металлической пряжкой. Она аккуратно проводит расческой по волосам, заставляя те обрамить плечи. Суворов услужливо кивает, когда она в немом жесте спрашивает разрешение на то, чтобы он подождал еще немного, пока она несет макияж. Руки слегка подрагивают, но все же справляются с маленькой щеточкой туши «Ленинград», а затем и с бесцветным аптечным бальзамом, нанесенным на губы. Вова следит за всеми действиями подруги в некотором роде даже пристально —сказываются детская мечта о младшей сестренке и пропасть в знаниях, а от того и интерес к девичьему миру. Когда девушка оказывается у двери, то он без промедления оказывается рядом, берет ту под руку и выводит из квартиры. — Пиво, водка или портвейн? — буднично спрашивает парень, видя перед собой вывеску продуктового. — Портвейн, — отвечает так же буднично девушка. Намек на их дальнейшие действия дан ей весьма жирный, а перспектива вечера уже расплывчато стояла перед глазами. Протянутая позднее бутылка, обернутая в газету, первый глоток, обжигающий гортань — и вот тепло разливается по телу. Тепло, отличное от того, что дает шерстяной свитер Валеры. Тепло, что заставляет чувствовать себя живой. В суматохе и гуле она не различает лиц, не выискивает знакомых в толпе, она лишь держится за предплечье Вовы, слепо следуя за ним. Разноцветные огоньки смешиваются в общее сияние, от каждого следующего глотка горячительного становится еще теплее, а собственные прыжки в порыве танца еще активнее. Ее длинные волосы пружинят на плечах, а руки надеются зацепить потолок дома культуры. С Суворовым у них уже все общее — и горлышко бутылки, и момент, и звонкий смех. Она делает огромный глоток, чуть ли не давясь, чтобы потом приложить ладонь к пухлым губам, окрашенным в алый. Передает бутылку другу. Чувство свободы переполняет чашу оставшихся. Ей мало о чем хочется думать, и в этом нет ничего постыдного. К середине вечера к ним присоединяется Наташа, скромная девушка в ярком полосатом платье, связанным крючком. Надя посылает ей сотню комплиментов, а через пару десятков минут уже заключает в объятия, как родную. Оно и неудивительно. О возлюбленной друга к этому моменту она уже знала практически все. «Ангел во плоти», — говорил восхищенно молодой человек, и теперь она ему верила. Она была красива, по-настоящему. В ней не было и капли того вызывающего, что по обыкновению списывали на привлекательность в их обществе. С началом медленного танца, Надя отходит в сторону, давая возможность ребятам насладиться друг другом. Наташа из неудобства перед девушкой даже некоторое время препирается, предлагая девушке смешным образом присоединиться к ним, но встречает кивок Зималетдиновой. Надя делает шаг назад, к колоннам. Перед глазами все плывет, но она все же различает силуэт еще одной знакомой парочки. Айгуль робко и печально улыбается, высовываясь из-за плеча Марата. В зале играет драматичная песня группы Nautilus Pompilius, при этом вызывая какую-то дребезжащую боль в сердце. Девушка наконец оглядывается в поиске знакомых лиц. Глаза касаются знакомых кудрей, которые она примечает лишь дойдя до второго этажа. Губы расплываются в пьяной беспричинной улыбке, а ноги сами ее несут к молодому человеку. Азартное желание напугать Турбо перерастает в глубоко спланированную игру, и она ступает по лестнице практически бесшумно, подкрадывается ближе, грея уши от разговора парня с другими группировщиками: — А если ее расчехвостили там? Ахмерову эту? — спрашивает родной голос. — Все может быть, — отвечает ему кто-то, а Надя из-за стенки видит, как ответившему поддакивают, сопровождая его слова размеренными кивками. Надя не сразу понимает, о чем и о ком идет речь, вертя в памяти забытую фамилию. Но затем перед глазами всплывает девочка, которую она видела с минуту назад. От слов любимого становится не по себе. Лицо девушки искривляется в гримасе отторжения. — Я так считаю, если младший с ней ходить будет, я ему руки не подам. За такое отшивают, если по уму. Внутри начинает вскипать злость. Она знала о принципиальности своего молодого человека. Знала, что Туркин уж слишком продолжительное время крутился в этих кругах, и до мозга костей был погружен в понятия. Ему не виделся вариант поступать по-другому, отлично от тех правил, к которым он привык и которые знал как свои пять пальцев. Но даже это не могло служить оправданием для него. Мыслить ограничено было для девушки признаком небольшого ума, а следовать беспрекословно всем, пусть даже негласным законам – проявлением слабости, качеством так называемого «маленького человека». Он ведь не был таким? Возмущение переполняло и, достигнув определенной отметки, заставило девушку покинуть свое убежище. — А если бы на ее месте была я? — спрашивает девушка, — Если бы меня так же, как и ее, похитили, а затем, как ты выразился, «расчехвостили»? Валера оборачивается, встречаясь со взглядом Нади. Слова оправданий даже и не думают крутится на языке. Вместо них из его уст норовят выскользнуть лишь ругательства. Холодные глаза изрезают на части. — Что ты молчишь? — кричит девушка. — Ты пьяна, — зло заключает Туркин, беря девушку за локоть. — Ответь мне! — она смотрит на него снизу, так требовательно, как не смотрела никогда. Тепло сталкивается с непробиваем холодом, она ищет в двух ледовитых океанах ответ, надеется по-прежнему, что ей послышалось, что ей показалось. Надеется, что происходящее сопоставимо не более, чем с пьяными галлюцинациями. Но с каждой секундой она чувствует, как алкогольная нега улетучивается, уступая мнение суровой действительности. — Ты мне мерзок, — буквально выплевывает девушка, вырываясь из хватки и убегая вниз. Ярость оглушает девушку, и тихо сказанные вслед слова проходят мимо нее. Валера все же находит ответ на ее вопрос. — Я бы не допустил такого, если бы это была ты. Спустившись с лестницы, Зималетдинова намеревается покинуть пределы здания как можно быстрее. Но легкие в момент сжимает от недостатка воздуха из-за резкой задержки дыхания. Айгуль, окруженная несколькими девицами, отчаянно хлопала ресницами, оглядывая толпу, облитая приторно-сладким лимонадом, униженная и оскорбленная. Под аккомпанемент противного смеха пионерка спускается на бег, не намеренно задевая Надю своим плечом. С разных сторон звучат оскорбления, цензурные из которых озвучивать не менее противно. Зималетдинову сжигает ярость. Она подлетает к незнакомым девочкам. Внезапно взявшаяся сила в совокупности с не слишком, но превосходящими по росту параметрами позволяет вжать одну из обидчиц в бетонную колонну. — Откуда вы можете знать, что было, а чего не было? — выдавливает сквозь плотно сомкнутые зубы Надя. — Птички напели. С тонких красных губ девчонки с хвостом набекрень не сходит противная улыбка, а проследив за ее лукавым взглядом, Надя разочарованно находит Туркина. Тело поражают уколы горечи и недопонимания. Верить в то, что слух о несчастной пустил именно он, она не готова. В голове кружится сотня оправданий, но в реальность возвращает все тот же писклявый надоедливый голос. — Оно и к лучшему, — кажется, что в этот момент стоящая напротив готова плеваться ядом столько, сколько это потребуется, — все должны знать, кто есть кто. И в первую очередь о грязных шалашовках. Проходит буквально миг с момента вылетевших оскорблений, и содержимое стакана, схваченного с импровизированного бара, тонкие пальцы Нади направляют прямо в надменное лицо, а затем швыряют граненное стекло об пол. Зималетдинова хватает за шкирку девочку, буквально швыряя ту на пол, заставляя распластаться на пыльном полу. Руки брата, внезапно так некстати оказавшегося рядом, оттягивают назад, но вырваться оскорбительным словам они помешать не могут. — Посмотри-ка, — кричит Надя, — а ты теперь тоже грязная! Когда Вахит уводит ее на безопасное, как ему кажется, расстояние, его сестра прекращает сопротивляться. Выпутавшись из его хватки, она выбегает на улицу. Попыткам догнать младшую подругу, к сожалению, не суждено было увенчаться успехом. Холодный ветер, смешанный со снегом, бьет в лицо, как только она выскакивает на крыльцо. Она вглядывается вдаль, но не находит даже намека на девочку. Ей не хочется представлять, на что она способна в таком состоянии, что может ее поджидать на вечерних Казанских улицах в столь уязвимом положении. Вместо этого было лишь одно желание — обнять и успокоить, убедить в том, что никто не даст ее в обиду, что у нее есть шанс сделать шаг вперед и жить дальше. В надежде на то, что школьница доберется до дома без приключений и будет окружена заботой родителей, Надя решает непременно сходить к Ахмеровым завтра. Рядом слышится скрип тяжелой двери и материализуется Адидас-младший. А Надя будто до сих пор слегка не в себе. Она бросается к ничего не ожидавшему Марату, заковывая в крепкую хватку его синюю куртку в районе груди. — Марат, ты должен за нее до последнего стоять, слышишь? — сдерживая слезы от собственной беспомощности, говорит Надя, — Ты не имеешь права отступить. Младший Суворов, пребывающий в легком шоке, провожает девушку взглядом и вновь заходит в здание за надобностью предупредить кого-то об уходе девушки.

***

Встав ближе к обеду, всячески игнорируя сидящего на кухне Вахита, девушка непродолжительное время провела в ванной и выскочила из квартиры. Вчерашнее обещание себе посетить Айгуль набатом отдавалось в голове. Ближайшая телефонная будка цепляет внимание своими яркими стенками в сгущающихся сумерках. Надя роется в кармане в поисках монет. Пальцы быстро раскручивают кольцо с цифрами, по памяти вводя знакомую комбинацию. Трубку снимают практически сразу. — Квартира Суворовых, слушаю. — Вов, хорошо, что это ты, — облегченно выдыхает Надя, — мне нужен адрес Айгуль. — На какой черт? — спрашивает Вова, а перед глазами девушки мгновенно рисуется картина того, как он прижимает ладонь ко лбу на выдохе. — Дай Марата. — Надь, — голос Вовы звучит тише, не иначе прикрывает трубку рукой, — давай без Марата. Чуйкова, девяносто три, квартира шестнадцать. — Спасибо! — говорит Надя, вешая трубку. Ей не хотелось дожидаться дальнейших вопросов. Ноги сами повели в нужном направлении. Все вокруг окрасилось в силу времени суток в серый, закоулки погрузились во тьму за избытком фонарного освещения. Под ногами выпавший вчера снег превращался в грязную кашу, кое-где смешавшуюся еще и с контрастно желтым песком. В сапоги уже успел проникнуть снег, тут же растаявший под жаром ступней. Ледяные ручейки не желаемо бодрили, вымачивая носки. Завидев вдалеке ярко-желтую машину милиции, Надю посетило чувство тревоги. Но девушка списала это лишь на привычку, выработанную страхом причинного места на поиск приключений на нее. Лифты Зималетдинова ненавидела, поэтому предпочла подняться на пятый этаж на своих двоих. Чувство тревоги, правда, накалялось вдвойне с каждым шагом, но Надя буквально уговаривала себя собраться: раздался женский плач – мало ли, что могло случится у жителей дома, слышится множество голосов о том, как всем жаль — не более, чем сплетни двух соседок. Появиться на пороге девочки в разряженном состоянии она попросту не могла. Айгуль сейчас нужна оптимистичная поддержка, а не накрутившая себя старшая подруга, в очередной раз подчеркивающая своим видом безвыходность положения, кроме того являясь по совместительству живым напоминанием о том вечере. Дверь нужной девушке квартиры была приоткрыта. Удивившись подобному жесту, Надя настороженно толкнула ее рукой. Сделав шаг внутрь, глазам на миг предстала картина, теперь сидящая в голове. Зималетдинова увидела женщину лет сорока, вероятно приходящуюся матерью ее знакомой, которая дрожащими руками прижимала к щекам пропитанный насквозь носовой платок. В квартире присутствовало множество людей, и даже те, что были не в отличающей форме, мало походили на обычных гражданских. — Гражданка, покиньте помещение, — звучит суровый мужской голос. На плечи ложатся чужие руки, буквально выталкивающие ее из квартиры. — Но я пришла… — Вы кем семье приходитесь? — спрашивает мужчина в форме. — Подругой, — частично врет девушка. — Извините, но сейчас к следствию могут быть допущены только близкие родственники, — отвечает милиционер, закрывая за собой дверь квартиры. — Следствие? Погодите, какое следствие? Но Надю уже никто не слышит. Стуча по двери, она также не получает ответов на интересующие вопросы. На лестничной площадке ниже она различает смутно различимые голоса. Девушка быстро спускается по лестнице, обращаясь к незнакомым женщинам. — Вы не знаете, что здесь произошло? — Девочка из окна выпала, разбилась, — говорит одна из них, — какое горе для родителей! Но Надя эти причитания уже и не слышит. Она медленно разворачивается, направляясь вниз по лестнице. Все окрики незнакомых людей ей солируют лишь эхом, а тело буквально цепенеет. В трансе девушка идет домой. Все встречающиеся ей по пути люди, буквально шарахались от Зималетдиновой, по-прежнему смотревшей в одну точку. Лишь у собственного подъезда, сквозь неведомую пелену, подобную той, если бы она находилась на дне какого-нибудь средней глубины озера, она слышит голос. — Надь? — хрипит Валера, откидывая сигарету. У забытого на окраине города злосчастного кафе «Снежинка» Турбо поджидал лишь одного человека. Выяснить по описанию, раннее данным Надей, кто именно присутствовал тогда и наиболее некрасиво повел себя с ней, а в последствие еще и понес минимальное из возможных наказаний было не трудно. Завидев мелькнувшую после характерного звука колокольчика черную кепку, Туркин спустился на быстрый шаг. Ему даже не пришлось предпринимать какие-либо меры, жертва сама загнала себя в угол, свернув в безлюдную арку. Окликнув свистом ненавистного парня, он не стал церемониться и напал первым. Хаотичные удары прилетали противнику практически во все части тела, но самому Валере через время начали прилетать и ответные — в начале в челюсть, затем в нос, а затем, более точечно, в колено. Ногу сводит от боли так, что он прикусывает губу до крови. Свалившись на землю, над группировщиком нависло тело, которое, однако, было быстро скинуто набок. Позиции поменялись. Валера оказывается сверху и в его руках отблескивает лезвие складного ножа. — Ты мою девочку огорчил, — низким голосом говорит парень, сплевывая кровь в сторону от головы недоброжелателя, а затем подставляет нож к его щеке, совершенно не задумываясь режет чужую кожу, оставляя шрам гораздо глубже и уродливее, — увижу или услышу тебя еще раз — закопаю. Валера слишком хладнокровен для того, чтобы обернуться, когда его жертва шипит от боли, хватаясь за щеку в попытках остановить кровь. Он отомстил за нее, а больше его ничего не волнует. Он сделал то, что должен. — Надя? — вновь окликает девушку Валера, еле встает со скамейки, пересиливая боль. Его взгляд излучает чувство вины. Он смотрит исподлобья, боязливо. Слишком уж силен страх того, что найдет в глазах напротив глубокое разочарование. — Ее больше нет, — выдавливает из себя девушка. — Кого? — Айгуль, — отвечает Надя, — в окно вышла сегодня. Парень делает шаг к девушке, заключая в объятия. Удивляется, как девушка держится, не срываясь на плач. Он боится лишний раз прикоснуться к ней, боится пробудить в ней слезы неловким движением. Сдерживая желание погладить ее по спине, или же посильнее прижать к себе, он через время чувствует шевеление. Надя отстраняется от него. Откидывая со лба кудри, она обводит взглядом его лицо, измазанное в крови. В глазах напротив Валера не находит ровным счетом ничего, кроме пустоты. Надя не способна на эмоции. Она не знает, как ей нужно реагировать на это все. Она не знает, что в свою очередь она должна сделать. Ее хрупкую фигуру обдувает поток ветра, задувает в уши, глуша. — Пойдем домой, — тихо говорит Надя, — пожалуйста. Они скрываются в подъезде, придерживая друг друга. И здесь сейчас нету места громкому слову «должен». Здесь сейчас есть только нерушимая тишина, в которой выводов гораздо больше. Перейдя порог квартиры, Надя прервет молчание грохотом в ванной комнате, а затем ее рука с белоснежной тряпкой начнет смывать кровь с лица Валеры. Она устала от ее постоянного вида, вязкого ощущения на высушенных мыльной щелочью пальцах, металлического запаха, ударяющего в ноздри. Красный теперь ее нелюбимый цвет. Турбо же к красному уже привык. Он уже отдрессированно занимает положенное место, умещается на маленьком табурете, стоявшем в ванной в основном как раз для таких случаев. Сидит покорно, не дергаясь от прикосновения влажной ткани к лицу, шее, голове. А затем благодарно поднимает взгляд, надеясь выловить глаза Зималетдиновой. В какой-то момент Надя замирает. Перестает касаться парня. — Ты понимаешь, что можешь быть виноват в этом? — спрашивает девушка стальном тоном, близившим вопрос скорее к утверждению. Оцепенение — первое чувство, опережающее неизменно следующие за ним страх и стыд. Валера понимает, впервые не знает, готов ли отвечать за свои поступки. И вновь он не может найти слов. Но тихий всхлип девушки прерывает любой его мыслительный процесс. Туркину самому взвыть хочется, искромсать костяшки о стену, перевернуть все здесь. Позволяет он себе лишь дрожащий вздох. Утыкается в плоский живот девушки, слыша, как всхлипы становятся громче. Крепкую спину поражает череда ударов такой мощности, которую может только выжать из себя девушка. — Зачем ты сделал это? Зачем? — бьется в настоящей истерике девушка. Валера хватает тонкие запястья, из последних сил встряхивая девушку. — Прекрати! Я не виноват в том, что это коснулось ее. Я ее не насиловал, — тон Валеры повышается, а на запястьях девушки от примененной силы уже образуются красные отпечатки его пальцев, — И то, что делает сейчас Марат, может поставить под угрозу всех нас. Ты это прекрасно знаешь. — Уходи, — говорит девушка. Туркин ее не слушает, списывая все на истерику. Он захватывает худое маленькое тело в охапку, сжимает, стараясь удержать в объятиях. Но ему это не удается. — Убирайся, Валера, — зло кричит она. Терпение кончается. В своем стиле он хлопает дверью, снося все на своем пути. Душевную боль компенсирует физическая. Диалогу не суждено состояться. Сумерки сменяет мрак, а в квартире так и не загорается свет. На холодном кафеле, свернувшись калачиком, девушка изливается слезами. В таком положении позже ее найдет брат. Через время в квартире Суворовых раздастся трель звонка, а на другом конце трубки вновь будут молиться, чтобы ее взял Вова. Завтра мир Марата обрушится. Завтра все дойдет до точки невозврата.