Novus

Каким хитроумным способом Шут все-таки смог его под Новый год вытащить погулять в ближайший городок, Аббат, признаться честно, все еще не мог до конца уложить в голове. Вот они, казалось бы, только сидели в храме, Шут делал свое дело и периодически отвлекал Аббата от его, показывая ему забавные картинки, которые малевал на ненужных кусочках пергамента. Аббат смотрел настороженно: все ожидал, когда там непотребства всякие появятся. Непотребства так и не появились, что было странно для Шута, однако вскорости получило свое объяснение — Шут, видимо, не хотел его драконить перед тем, как забросить удочку заманчивого предложения («Ох, как там замечательно сейчас, вашвашество, огоньки везде, и люди смеются, праздником пахнет»). Истинные причины своего согласия на авантюру Аббат боялся называть даже себе. А то как снова понадобится наказание слабому телу, которому ничто человеческое было не чуждо. Для Шута, однако, удалось быстро найти отмазку столь легкому согласию: у Аббата заканчивались травы и масла, а для того, чтоб обзавестись ими, следовало все равно наведаться в городок. Теперь они, посетив нужные Аббату магазинчик и аптеку, шагали по узкой улочке в направлении к главной площади, где, по словам Шута, уже нарядили красиво дерево в центре. Шут поначалу развлекал его всевозможными байками, а потом ни с того ни с сего стал вопросы задавать. — А играли вы когда-нибудь в снежки, вашвашество, лепили снежную бабу? — Было дело, конечно, в детстве, с братом. Сначала на санках с горки катались, а потом в снежки, и приходили домой мокрые-замерзшие, — задумчиво протянул Аббат и тут же, спохватившись, добавил: — Но сейчас даже не думай! Шут смешно фыркнул, нахохлившись, как воробушек. — Больно надо! Вы и так замерзли уже как будто. Заболеете еще, у кого мне потом премудростям жизни и праведности учиться? — И сверкнул хитро глазами. Сам Шут, с покрасневшим на морозе кончиком носа и улыбкой до ушей, в пестрых одежах, здесь, среди снега, шумящего многоголосьем городка и блестящих в приближающихся сумерках огней вселял в Аббата, уже много лет воспринимающего Новый год не иначе как очередной день зимы, атмосферу праздника. Улочка вскоре открылась большой шумной площадью, по которой сновали туда-сюда жители городка в суете своих забот. В центре действительно стояла огромная, раскинувшая мохнатые лапы-ветви ель, на которую до уровня человеческого роста навешали всяких разных игрушек, видимо, благодетельные жители городка и дети. Игрушки были абсолютно разными, где-то то были даже не игрушки, а какие-то абсолютно обычные повседневные штуки, пестрые бумажки и подобное. Абсолютно хаотичное их расположение в сумме давало яркую цветовую гамму, а носящиеся под елкой, шлепающие по грязной каше, в которую превратился снег на площади, и задорно хохочущие дети внезапно отправили Аббата в путешествие по пучинам памяти. Он вспоминал что-то светлое, картинку из детства, замутневшую и припорошенную пылью годов. Там были он и брат, была мама, был отец и большая теплая собака, а еще огоньки и елка, которая казалась маленькому Аббату самой гигантской елкой на свете. Когда ты маленький, тебе все огромно и вызывает огромный восторг. Кто-то из детей смешливо взвизгнул, и Аббат вздрогнул, выпутываясь из сетей прошлого. Повернул голову, чтобы разглядеть, что там с подозрительно затихшим Шутом. Шут смотрел на него, и было что-то такое в его взгляде… Без смешинки, ставшей Аббату уже столь привычной, оно своей глубиной и какой-то сбивающей с толку серьезностью заставило Аббата смутиться больше, чем все его разговорчики и похабные шуточки. Веки Шута сомкнулись, он сморгнул этот взгляд, задрал бровь и растянул губы уже в привычной зубастой улыбке. Аббат глубоко вдохнул, чувствуя, с каким трудом, болезненно даже морозный воздух проникает в легкие. — Ну так что, вашвашество, погреемся? Знаю я тут рядом одно местечко…