Novus

Сна не было ни в одном глазу, а меж тем времени до следующей молитвы оставалось все меньше. Аббат устал за день, устал физически и морально. Томило его что-то неуловимое неустанно, не давало никак отдохнуть ни измученному телу, ни пресыщенному заботами духу. К тому же, сегодня опять приходил Шут. Должно быть, Шут подметил его уставший вид, потому как смотрел на него, смотрел пристально, а потом взял без спросу за запястье ласково и спросил участливо, видимо, наслушавшись рассказов о ходящей в соседней деревеньке заразе, не заболел ли он часом. Аббата будто молнией насквозь прошило, и он не смог бы точно сказать, от чего: то ли от этой, казалось бы, искренней заботы в голосе, то ли от пальцев, греющих теплом кожу на запястье. Он спешно выдернул руку из хватки пальцев, отшатнулся назад как-то даже испуганно, замер, удивляясь сам себе. Надо же, раньше ведь так не шугался… Ещё раньше, в предыдущий свой визит, Шут принялся нахваливать аббатов голос. «Ох, вашвашество, слыхал я ваши пения молитвенные, на другом языке которые. Ничего не понял, но голос у вас чудесный. Вам бы голосом таким стихи музыкальные петь и поэмы». Аббат уж не стал спрашивать, где наслушаться успел, смущенный внезапным сравнением — в самом деле, где уж он в его года, а где трубадуры. Уже потом ему рассказали, что Шут, проказник, специально явился в монастырь раньше назначенного, притаился в уголке за стенкой, думая остаться незамеченным, и сидел слушал. Аббат перекатился на бок, обхватывая запястье в том самом месте, где его коснулись пальцы Шута, специально сдавливая крепче, до боли, чувствуя, как словно в ответ на это отдаются болью потревоженные движением ткани, постыдно спрятанные следы от ожогов. Укусил губу, сдирая до крови совсем недавно зажившие ранки на ней и понимая, что до молитвы он, кажется, так и не заснёт. В голове чехардой прыгали-скакали обрывки фраз, куски картинок-воспоминаний, постыдных или смущающих, какофония эмоций долбила изнутри по черепу. На душе тяжким грузом висело то, что требовало бы покаяния в грехе. Всё было завязано на Шуте, смешливом парнишке, любящем его подразнить развлечения ради. ••• Шут раскинулся на жёсткой импровизирванной кровати, довольно потягиваясь и чувствуя, как хмельно в голове гуляют мысли. Не то чтобы сегодня был какой-то великий праздник, но Шут впервые за много дней наведался в гости к приятелю своему трактирщику и по этому случаю не сдержался от искушения выпить кружку пива там же, в гостях. Пошатывающиеся думы неизменно завели его туда, где таилось много соблазнов и много приятностей. В уголок, отведённый в ящичке памяти Аббату. Взаимоотношения их для Шута были удивительны. Ранее ему не доводилось особо интересоваться набожными людьми, они казались личностями скучными, по глупостям сами себя лишающими удовольствий жизни. Аббат был набожным, но скучным отнюдь не был. В глубине глаз его таилась жизненная сила, которой Аббат то ли нечаянно, то ли специально не давал разгуляться. Иногда она вырывалась на свободу, и тогда Аббат мог начать страстно, с горящими глазами на него ругаться. Шуту нравилось видеть Аббата таким, казалось, он отчасти освобождается, да и альтернатива — смущенный Аббат, думающий о словах Шута разной степени непотребства, — была хороша. Шут, однако, чётко очертил для себя границу, дальше которой в словах своих и намеках заходить не следовало. Аббат волновал его не только в плотском плане, а умудрился зацепить и притянуть чем-то ещё. Шут относился к жизни и к людям в ней просто, старался не причинять никому зла, но и отпускать умел легко, оттого и было ему в новинку собственное желание переубедить и упрямость в отношении Аббата. Блестящие интересом глаза, скупо отпускаемые, но смешные шутки, морщинка меж бровей в натянутом вместе с рясой строгом образе заставляли что-то внутри екать особенно сладко. Что ж, пожалуй, это была идеальная картинка, чтобы с нею в голове отойти ко сну. Шут закинул руки за голову, растянул губы в улыбке и довольно закрыл глаза.