Novus

Он выскользнул из-под одеяла, только проснувшись и не позволяя себе долго нежиться. Тело, наученное подниматься к определенным часам молитв, пробудилось быстро, практически сразу же скидывая с себя всю сонливость. Шут спал, раскинувшись по жесткому матрасу во весь рост: в одну сторону руки, в другую — ноги. В сумраке комнатушки его белеющее, почти не прикрытое покрывалом тело притягивало взгляд все то время, что Аббат спешно натягивал свое облачение. Не сдержавшись, Аббат все же вернулся к постели, но лишь для того, чтоб набросить на Шута простынь: поутру сейчас, весной, в этой комнатке всегда становилось прохладно, а хлипкие стены только способствовали хитрому морозцу, не упускающему ни единой лазейки, чтобы пробраться сюда с улицы. Более задерживаться становилось нельзя, как бы ни велик был соблазн скользнуть туда, к Шуту, который, стоило ткани опуститься на плечи, тут же сам в нее укутался, смешно во сне сморщив нос. Аббата в монастыре ждали. Внизу, в трактире, было тихо: основная часть посетителей либо разбрелась по домам, либо отправилась спать наверх, в свои комнаты, а редкие полуночники, напившись, пребывали не в том состоянии, чтобы устраивать безобразия или хотя бы разводить гвалт. Аббат, тем не менее, постоянно старался уходить как можно незаметней: всегда оставался шанс привлечь внимание засидевшихся пьянчужек, что было ему совершенно без надобности. В трактире он частенько бывал и вечерами, местный люд привык к нему. Однажды Шут даже уговорил его зайти сюда под Новый год. Аббат, помнится, поддался, несмотря на то, что в монастыре было под праздники полно дел, и они тогда с Шутом вдоволь наговорились с двумя пьяненькими, но благодушно настроенными мужичками, а также имели удовольствие наблюдать, как Палач, приятель Трактирщика, который палачом давно уж не был, но которого продолжали так кликать по привычке, сурово насупив брови, выносит на плече из трактира разбушевавшегося кузнеца, пытающегося извернуться и шлепнуть его, а его товарищам, требующим закончившегося рому, советует обойтись водицей. Однако прийти в трактир под вечер не равноценно тому, чтобы уйти из него под утро. Не хватало еще, чтобы досужие языки начали строить теории о том, что могло понадобиться святому отцу тут, в трактире, из чьей спальни он крался в такую рань, когда лучи солнца только-только робко позволяли себе просочиться из-за горизонта. В монастырь следовало успеть к утрени. Обычно Аббат, тихонько спустившись, мог позволить себе перекинуться парой слов с Трактирщиком, ежели не обнаруживал никого в зале. Трактирщик, уже сонно моргая, растягивал губы в усталой улыбке и обязательно предлагал ему отзавтракать. Аббат обязательно же от завтрака отказывался: тот дожидался его в монастыре. Палач сидел, не присоединяясь к их разговору, тоже, видать, утомившись к ночи, и наглаживал пристроившуюся у него на коленях кошечку. Где-то у дверей суетился мальчишка, который оставался присматривать за трактиром, когда хозяева его уходили спать. Однако сегодня, торопливо спускаясь по лестнице, Аббат задержался: замер, расслышав голоса. Голосов было два, ни один из них не принадлежал ни Трактирщику, ни Палачу, и казались они слишком уж трезвыми для посетителей трактира, засидевшихся до этого часа. А еще в их словах было отчетливо слышно, что обсуждают они Шута. — …облапошил меня и был таков, засранец. А барон ему еще и потакает, говорит, мол, сам виноват, что на игры его в наперстки купился. И ничто ж ему не сделаешь, раз сам барон… Второй звучал скучающе: — Нелепо обижаться на дурака. Шут он и есть дурак, один ветер в голове да непотребные шуточки. — Слыхал давеча ночью, — говаривал первый, — стоны в комнатке, что снимает постоянно Шут этот. — И что с того? Ну захотелось Шуту с дамочкой порезвиться, эка невидаль. Чудом бы стало, уличи кто того Шута в целомудрии, не болезный же он. Помнится, с годок назад о его похождениях между дамами известной профессии всякое поговаривали. Аббат присел на лесенке, пытаясь схорониться, хоть из зала место его нынешнего нахождения разглядеть можно было, только обладай глядящий способностью видеть сквозь вещи. — Стонала только та дамочка больно страстно и громко, ровно та шлюха, как будто делал ей Шут что-то эдакое. Заснуть не мог, пока они там не закончили. Моя бывшая женушка вечно лежала подо мной бревно бревном, еще и уговаривать ее, бывало, приходилось. А тут… Так и зависть невольно берет, может, тоже шутовским промыслом следовало заняться, а не мясником скотину рубить. Учат их таких где-то, что ли, как с девицами обращаться да людям праведным голову дурить… Рассказчик похабно засмеялся. Собеседник его усмехнулся как-то сардонически. — Брось, завидовать Шуту… То шлюха и есть, быть может? Они стонут, хоть обладай ты особыми умениями, а хоть бы и нет. — Может, и так. — Шут обетов не принимал, сколь мне известно. Хочется ему в сомнительной компании шлюх развлекаться — пускай… Аббат, забывши о том, что вообще-то собирался оставаться незамеченным, поднялся, одернул рясу и с прямой, словно стержень, спиной спустился в обеденный зал. Ни Трактирщика, ни Палача у стойки не оказалось: немудрено, при них двое навряд ли взялись бы сплетничать о Шуте. Собеседники заприметили его почти сразу же и примолкли, во взглядах их мелькнуло ожидаемое удивление. — Утро доброе, — благожелательно кивнул им Аббат. Ответили ему вразнобой, все таким же удивленным приветствием. Аббат улыбнулся, припомнил песенку, что напевал ему Шут. — Пускай мир добром вам прибудет, — пожелал он. На улице стояла утренняя свежесть, приправленная туманом. Ступив на покрытую росой траву невдалеке от утоптанной посетителями трактира тропинки, Аббат прикрыл глаза и полной грудью втянул в себя прохладный воздух. Давеча в комнате у Шута стонала далеко не женщина.

***

С той встречи с Шутом минуло с десяток ночей. На монастырских землях начинался сев, и вместе с ним на Аббата навалилось множество хозяйственных дел. Не успевал он разобраться с одним, как в поле зрения уже маячило другое. Со всеми вопросами бежали к нему, решать мало-мальски серьезные проблемы снова приходилось ему. Аббат был к такому привычен, но отчего-то теперь это ощущалось более тяжко, чем обычно. Нет-нет да и проскакивала предательская мысль, что быть ему сейчас хотелось вовсе не здесь. После в деревеньке начал болеть дети, и тут стало уж и не до тоски: Аббат всегда переживал такое всем собой и оттого умаялся весь, даже в промежутках короткого сна раздумывая, как бы помочь. Шут тоже был в своих делах — что за дела, Шут их знает, а потому объявлялся в монастыре редко. Забегал разве что поздороваться, рассказать какую байку, метко пошутить, а иногда глянуть так, что Аббату думалось: «Вот бы…» Про сплетников Аббат ему рассказал, чтобы Шут на всякий случай оставался настороже: кто знает, вдруг обиженный мясник пожелает сделать ему пакость. Однако утаил момент откровений об их постельных утехах. Предательская фраза, что стонет он так распутно, словно с Шутом там продажная женщина, оставила свой отпечаток в мыслях, и Аббат, сколько ни молился, не мог избавиться от него. Исповедаться тоже не мог — о таком было некому. Аббат скучал: прежде они не виделись, когда ему следовало держать Великий Пост, а теперь вот быт да напасти. В своей келье, уже собираясь отходить ко сну после полного забот дня, он порой позволял себе думать, вспоминать и представлять, до тех пор, пока жар от мыслей не становился совсем нестерпим. Тогда Аббат перекатывался на бок, прикрывал глаза и запирал свой разум от всего, что могло предательскому жару позволять и дальше мучить тело. Потому момент, когда они наконец договорились о встрече в трактире, в привычном уж им месте, стал для Аббата в некотором роде освобождением. Шут явился в монастырь, да не с пустыми руками. Вошел в трапезную, держа под мышкой пузатый бочонок, когда монахи отобедали и начинали расходиться — настал час полуденного отдыха. Шут был обитателям монастыря знаком, но Аббат все же невольно сел ровнее — подспудные опасения, что по ним может быть видно, какие отношения их связывают, возникали сами собой. Шут присел на лавочку, пристроил бочонок подле себя, хитро глянул на Аббата, подмигнул голубым глазом. — Ну что, Вашвашество, успели по мне соскучиться? Аль забыли уже? Аббат деланно нахмурил брови, в душе нисколечки не сердясь, лишь сожалея о нехватке возможности придвинуться сейчас ближе приличного. — Когда ж тебя забудешь, коли ты, негодник, постоянно о себе напоминаешь. Тебя нет рядом, а бедные монахи все еще обнаруживают твои непотребные росписи в местах, где их быть не должно. Таким художествам разве что место на полях рукописей. Молодой послушник с неделю назад так присел на не засохшее и всю одежу в краске испачкал, да сзади и не увидел, пока прихожане у него пониже спины отпечаток твоих неприличных сюжетов не заметили. Шут разулыбался так, словно Аббат его не бранил, а приятные слуху речи в его честь вел. — А я вам тут меду сладкого принес. Мед сейчас, в начале лета, стоил втридорога. Шут был честен, красть бы не стал, значит, обменял на что-то ценное. Аббат нахмурил брови уже всерьез. — Я не… — Да подождите вы отказываться, мне за услугу задолжали. А давеча вообще ярмарка была на площади, так я чудес всяких насмотрелся. Видел чучело совы! На вас больно похожа, жаль, не продавалась. — Птицу бы лучше пожалел, да тебе лишь бы паясничать. — Но Палач после, вечером, сказал мне, что сова — птица недобрая и что как раз для таких, как я. — И что же ты? — хмыкнул Аббат, допивая остатки вина из чаши. — Ответил, что сам он недобрый, и новую рубаху, тоже с ярмарки, совами расписал. Они не виноваты, что люди верят во всякую чушь. И верно, подумалось Аббату. Шут, даром что бывал серьезен от случая к случаю, иногда говорил настолько глубоко мудрые вещи, что невольно шло в голову: он поумнее некоторых ученых мужей будет. И вовсе не дурак с ветром в голове. — Смотри, Палач и обидеться может. Опять потом прибежишь говорить, как зло он на тебя глянул своим черным глазом. — Этот всегда зло глядит, злее не станет, — непринужденно пожал плечами Шут. — Любит только кошку свою да Трактирщика, больше ему людской любви и не надо. К его счастью, вообще-то. Задумчиво помолчал. — А еще трактир теперь, после ярмарки, вечерами наполовину пустует. Скучновато там одному сидеть. Даже драк поубавилось, хотя вот на днях было дело: две женщины сцепились… — Пускай, Трактирщику какой-никакой покой будет, — сказал Аббат, но намек Шута отлично понял.

***

Вечером в комнатке трактира его ждали. Отчего-то наедине, здесь, не в монастыре, обычно не звучало ни единой шутки. Даже во взгляде не пробегало, словно Шут оставлял все это за порогом — Аббат платил той же монетой. Шут всегда начинал осторожно, как будто боялся поверить, что ему дозволено касаться, или просто боялся касаться. Прижимал к себе, ластился, выпутывая из простыни, которой Аббат оборачивался, сняв свои одежды. Аббат позволял ему это, прикрывая глаза. — Скучал по тебе, как же скучал… — В голосе Шута не было привычной смешливости, а сквозила одна сплошная серьезность. Аббат тоже скучал, но правильные, соответствующие мыслям слова никак не шли, поэтому он отвечал иначе. Трогал в ответ, в первые разы все робко, а потом уже увереннее, позволял Шуту то, что не позволил бы никому другому, а после стонал, научившись и разрешив себе это тоже далеко не сразу. Сегодня стонов не было: тот самый неприятный отпечаток чужого сравнения как будто поставил какую-то ограду, не выпуская их наружу. Аббат не был восприимчив к чужой молве, но те две фразы, кажется, смогли зацепить за что-то болезненное или то, что прежде он предпочитал не выпускать. А быть может, напомнить, как он заигрался в то, что не про него, не для него и ему не полагается. В чем добровольно ограничил себя сам, а теперь позволил слабину. В ученых книгах писали, что сравнение мужчины с падшей женщиной можно счесть оскорблением, что мужчина вправе требовать за это наказания. Но мясник ведь не сравнил: он действительно считал, будто с Шутом тут такая. Так неужто его, Аббата, стоны настолько неприличны и развратны, что… Уже после, когда Аббат лежал, чувствуя под боком теплое тело Шута, и ощущал, как тот ласково касается его спины поверх одеяла, Шут заговорил: — Что случилось? Ты был тих, и спина твоя напряжена. Аббату хотелось верить, что он ничего не заметит, но Шут был внимателен. Отстранился, посмотрел в глаза как-то слишком проницательно. Кажется, увидел на лице отражение начинавшейся просыпаться прежней неловкости. — Скажи, прошу! Коль молчать будешь, проблема не исчезнет. И то верно. Только проблемы не было — были пустые слова и неподобающее поведение. Аббат вздохнул, успокаивающе погладил Шута по плечу. — Все хорошо, Анджей. Всего лишь был сдержан, как то требуется. — Мне нравится, когда ты не сдержан, а тут лишь я, — возразил Шут. — Неважно, кто и что видит, а кто нет. Мне нравится… все это, но это все ж еще грех, а я давал обеты, которые не думал ранее нарушать. Но нарушаю. Ты же знаешь… — Господи! — Не поминай имя Господа всуе. Он видит все, и в конце каждому воздастся по делам его. — Михал… — Шут вздохнул, глянул как-то печально. — Какое зло в том, что ты не будешь так строго держать себя в выдуманных тобою рамках? Разве плохо кому или больно оттого, что ты позволяешь себе показать, как тебе хорошо и как нравится? Только тебе самому. Да и ранее ты отпустил себя, но теперь отчего-то опять закрываешься. Аббат утих. В словах Шута был толк, но сомнения, с которыми он столько жил ранее, вернувшись, не желали уходить так просто. Вопрос держания обетов встал остро, стоило Шуту прочно укорениться в его жизни, и на самом деле не исчез никаким образом. Примириться с тем, чтобы позволять себе что-то, не держать себя в столь строгих рамках так, чтобы не было за это совестно, порой бывало тяжко. Аббат верил в Господа и верил в свои обеты, и оттого одновременно блюсти их и потакать своим желаниям близости было практически невозможно. Шуту, наверное, стоило бы ревновать его к Богу. Аббат прикрыл глаза. Слова Шута каким-то образом смогли подуспокоить всколыхнувшиеся случайно услышанной фразой сомнения, но окончательного решения как будто бы не существовало. Наверное, ему суждено теперь так и жить между двумя полярностями в попытках найти баланс.