Novus

В тот день Шут пришел под вечер. Вероятно, куда идти, ему подсказал кто-то из других служителей монастыря, поскольку в это помещение его не водили, однако сюда он вошёл, притащив с собой холодок с улицы и запах чего-то праздничного, хотя праздника никакого не намечалось. Аббат, кропотливо выводивший завиток заглавной буквы в книге, попросил его обождать немного, не желая попортить страницу. Закончил, промыл кисть, отложил её и баночки с ингредиентами для краски до следующего раза и обратил на Шута наконец свой взор. Шут неловко топтался у входа, светлые волосы на макушке промокли от снега, руки он прятал за спиной, как будто провинился или не хотел показывать Аббату что-то до поры до времени. Аббат не сумел удержать мягкой улыбки, махнул рукой, приглашая пройти внутрь. — Случилось что? Опять котёнка замёрзшего отыскал? Или руку поранил? — Брови Аббата беспокойно сошлись на переносице от этой тревожной мысли. Шут поспешно помотал головой. — Нет, Вашвашество, со мной все в порядке. И с котенком тоже, спасибо ещё раз за него, я ему нашёл… неважно, в общем, я не с тем. Видеть такого взволнованного Шута было непривычно: обычно тот сам мог взволновать кого угодно. Аббат терпеливо ждал пояснений. Шут вздохнул, кажется, со вздохом выпустил это непривычно-странное, вытащил руки из-за спины, лукаво улыбнулся. В руках у него обнаружилась резная шкатулка, обёрнутая красивой ленточкой. Аббат удивленно вскинул брови. — Что это? — А вы посмотрите сами, Вашвашество, ну же! — Шут, не дожидаясь, пока Аббат примет наконец подарок, потянул за ленточку, легко распуская бантик, поставил шкатулку перед ним, чуть ли не подпрыгнул в нетерпеливом ожидании. Шкатулка была резная, небольшого размера. Осторожно, как будто бы опасаясь, что шкатулка сейчас разомкнет деревянные челюсти и стиснет вновь на его пальцах, Аббат прикоснулся к гладкой, покрытой лаком крышке, стрельнул взглядом вперёд, на Шута. Шут молчал и только смотрел так, внимательно, вертел в руках ленточку. Металлическая застёжка крупным пальцам поддалась только со второго раза, и Аббат наконец открыл шкатулку, ничего серьёзного от содержимого её не ожидая. Прогадал. Внутри лежал гребень. Тоже деревянный, с красивыми зубцами. Такие гребни обычно на ярмарке продавали, а ещё Аббат помнил, как матушка его в детстве расчёсывала таким свои длинные волосы, прежде чем заплести в косу, пока маленький Аббат сидел и игрался у камина, от которого уютно шёл жар. Расписная ручка гребня привлекала внимание больше всего. Аббат поднёс его к глазам: неровно подрагивающие огоньки свечей не давали хорошо рассмотреть узор. Он ожидал увидеть там срамные картинки, что-то наподобие рассказов Шута, которыми он действительно порой веселил Аббата, или тех картинок-маргиналий на полях умных книжек, которых Аббат, еще не будучи Аббатом, а только учась, насмотрелся вдосталь. На гребне были изящно выведены яркой краской маленькие птички в окружении веточек. Где-то птички забавно клевали с веток ягоды, где-то посматривали на Аббата хитрым глазом, где-то пели свои птичьи песенки. Аббат покрутил гребень так и эдак, но иного на нем не нашел. Недоверчиво потянулся осмотреть шкатулку. Шут, прежде молчавший, громко, но как-то грустновато хмыкнул. Аббат, нашедший на шкатулке лишь изящную резьбу, тоже красиво изукрашенную, вскинул на него смущенный взгляд. — Опять вы… как тогда, — протянул Шут. Заметив, что Аббат и сам от своей недоверчивости не в восторге, тему отпустил. — Это для вас. Волосы у вас красивые очень. Аббат вновь опустил взор на гребень в руках, провел по птичкам на ручке большим пальцем, в смятении разглядывая маленькие клювики. Гребни обычно дарили кавалеры свои дамам, сраженные их красотой, а те благосклонно принимали подарок. Аббат дамой не был, и уже тем более Шут не являлся его кавалером. И всё же… И всё же подарок был сделан от души, без единой неприличной шуточки, и Аббат, особенно не привыкший к подаркам, чувствовал себя глубоко тронутым. Шут к тому же, кажется, умудрился заприметить все внимание, что Аббат уделял волосам, опасаясь, что с длиной они становятся неопрятней, а ему не пристало… В общем, Шут заметил. — Благодарю тебя, Анджей, — наверное, суховато и излишне важно, но искренне протянул Аббат, убирая гребень обратно в шкатулку. — Мне ценен твой подарок. Шут разулыбался, засиял будто всем нутром своим в свете свечей, накрутил ленточку на палец. — Всегда рад! Задумался на минуту и добавил: — Раз уж я здесь, хотите, расскажу, что давеча в трактире выведал? Аббат мысленно с облегчением выдохнул, почувствовав, что они возвращаются в знакомую, раскатанную колею их общения. — Опять с Трактирщиком сплетничал? Ну, чего там?

***

В келье было холодно. Аббат зябко повёл плечами, кутаясь в рясу; расправил такую же холодную постель, утром застеленную свежим. Надо было, наверное, сходить за грелкой. Внимание притягивала, прожигала собой пространство шкатулка, оставленная возле птичьей клетки. Шут ушёл ещё пару часов назад, до последней молитвы, но его подарок по-прежнему тревожил мысли, а Аббат все не мог (боялся) себе ответить, почему же. Злясь на самого себя, он открыл шкатулку, вынул гребень, покрутил в руках. Кенарь рядом глухо щебетнул, с любопытством разглядывая, что же там делает хозяин. Аббат, увлеченный своими думами, не обратил на него внимания. Гребень как гребень; проблема была не в нём, а в провокационных мыслях, что он вызывал. Стараясь им не поддаваться, Аббат дрогнувший рукой, словно обжигаемой его рукояткой, провёл по волосам. Зубчики приятно прошлись по коже головы, пустили вниз по шее и дальше, вдоль позвонков, приятную щекотку. Аббат провёл вновь, надавил сильнее. Не думать не помогало. Внутри черепа наводила шуму невольно увиденная картинка того, как Шут ловко крутит между пальцами ленточку, как ленточка юрко скользит, поддаваясь ласке. Интересно, крути Шут ленточку так у него в волосах, прядки бы также послушно поддавались вместе с ленточкой или игриво противились бы, выбиваясь? А если бы пальцы Шута, не в пример аббатовым ловкие, сами решили прочесать волосы, щекотка бы так же ринулась куда-то вниз, под рясу? А если бы гребнем? А что, если бы Шут потом отвел волосы вперёд, через плечо, и наклонился к шее, где щекотка… Аббат дернулся, выпустил гребень из рук, отшатнулся в сторону, задев клетку. Кенарь возмущенно гаркнул. Птичка с рукоятки, утонувшей в простыне, смотрела теперь не хитро, а как-то грустно осуждающе. В груди колотилось тоскливо. С ситуацией срочно нужно было что-то делать.