Мирок тени деревьев

      Я наблюдаю за тем, как пальцы приобретают синий оттенок от ледяной воды. Не обращая внимания на острую боль и легкое онемение, я продолжаю тщательно отмывать от многолетней грязи ботинки отца, надеясь придать им если не новый, то практически не ношеный вид. Сегодня это особенно важно: если я смогу всучить их нашему пожилому травнику, то тот, возможно, согласится обменять их на отвар, который бы унял кашель Фелиши.       Прошло почти четыре месяца с тех пор, как моя старшая сестра, работавшая в поле с утра до ночи, перемерзла настолько, что схлопотала воспаление легких, а позже слегла с таким кашлем, что иногда ее салфетка, цветочную окантовку которой когда-то вручную вышила наша мать, покрывалась большими кровавыми пятнами. У нас нет денег на врача, да и, если честно, в Дистрикте 9 врачей как таковых даже нет. Как и во многих бедных дистриктах Панема мы обращаемся к травникам и прочим целителям. Отчасти поэтому наши показатели смертности так высоки.       Когда чистые и вполне сносно выглядящие ботинки высыхают, я завязываю волосы на затылке и покидаю дом, предупредив Фелишу, что скоро вернусь, и та, как мне кажется, хрипит в ответ одобрение.       В нос ударяет теплый воздух, в котором неизменно витает запах свежего хлеба: наш дистрикт занимается сельским хозяйством, в основном возделывая поля и изготавливая хлеб. Подобный завод располагается совсем рядом с нашим домом, но это вовсе не значит, что на нашем столе свежий хлеб был частым гостем. По правде сказать, питались мы в основном тем, что успели украсть в сезон урожая: позже из этого делались закрутки, которые и кормили нас весь год. Сказать, что рацион скудный — не сказать ничего, но многие в нашем дистрикте живут и похуже. Нам, если можно так сказать, повезло, поскольку Фелиша до болезни активно подрабатывала швеей. У нее действительно золотые руки: ей удавалось вернуть практически первоначальный вид самым плачевно выглядящим вещам наших многочисленных соседей, а мы с ней, несмотря на сиротство, всегда выглядели вполне чисто и опрятно, перешивая под себя вещи матери. Одежду отца мы долгое время не трогали, храня как память, но когда проблема голода встала ребром, пришлось оставить сентименты, прямо как сегодня с его ботинками.       Улицы дистрикта практически пустые, что не удивительно — сегодня день Жатвы. Большая часть семей сидит по домам, на всякий случай прощаясь, ведь никто не знает, чье имя окажется на карточке сегодня. Меня Голодные Игры не особенно заботят: мне уже есть восемнадцать, это моя последняя Жатва, и имя внесено лишь положенное количество раз, потому что Фелиша запретила мне брать тессеры, записывая их на себя. Благо, ее так никогда и не вызвали. Куда больше меня волнует, в каком расположении духа наш старый-добрый Лютер, в распоряжении которого есть травы, способные помочь сестре поспать хотя бы пару часов без сильнейших приступов кашля. Пока она будет отдыхать, я отмечусь на Жатве, посочувствую семье выбранного на игры ребенка, а затем вернусь домой и буду думать, как достать еду и травы на завтрашний день. Я тешу себя мыслями о том, что стоит поднять Фелишу на ноги, как она вернется на работу в поле, я смогу выучиться на ремонтника комбайна, и дохода нас обеих станет достаточно, чтобы жить достойно. Если речь идет о достоинстве жителя девятого дистрикта, конечно.       Мы живем в и без того не самом густонаселенном районе, но пустота улиц даже немного напрягает. Я толкаю тяжелую дверь обветшалой лавки Лютера, раздается ненавязчивый перезвон колокольчика, но мне еще пару раз приходится громко покашлять, прежде чем низкорослый широколицый мужчина появляется за прилавком.       — Ах, Айша, это ты, — протягивает он с облегчением, — Я уж боялся, что миротворцы.       — Что им здесь делать в день Жатвы? Все заняты на площади, — с этими словами я достаю из старого отцовского мешка ботинки и с наигранной улыбкой верчу их перед лицом Лютера.       — Фелише хуже? — вздыхает мужчина.       — Так же. Но я хочу, чтобы она смогла поспать, пока я буду на Жатве, — я слегка перекидываюсь через прилавок и говорю чуть тише, — Прошу, возьмите ботинки в обмен на травы. Денег у нас правда нет.       Лютер долго разглядывает мое лицо, затем протягивает руки, берет ботинки и пристально их изучает.       — Отцовские? Добротные, вижу. Но мне не в пору. Разве что старшенькому…       Я вспоминаю, что сыну Лютера не так давно исполнилось восемнадцать, учится в параллельном классе: он рослый и крепкий парень, которого я еще наверняка увижу на площади.       — Вот именно! Вернется сегодня со своей последней в жизни Жатвы, а тут и подарок готов!       Умоляющие нотки в моем голосе окончательно убеждают Лютера, и спустя пару минут он кладет на прилавок пакет со смесью нужных мне трав. Я долго благодарю его, зная, что вернусь совсем скоро, надеясь выменять что-то еще, а он лишь бросает мне вслед короткое:       — Удачи тебе сегодня.       Это пожелание мало меня трогает. В дистрикте по меньшей мере полторы тысячи девушек необходимого для игр возраста, большая часть из которых брала тессеры ради масла и сахара. Так и с чего бы ведущей вытаскивать одну из моих карточек среди тысяч других?       Я почти вприпрыжку забегаю обратно домой, окрыленная тем, что смогла решить проблему самостоятельно: обычно все решения принимала Фелиша, а я советовалась с ней и репетировала каждое свое действие. По сути, сестра сама дала мне ценные указания к тому, как выжить самой и помочь ей выздороветь. Но сегодня она почти не просыпалась, и мне пришлось самой выдумывать ход с ботинками. И сработало ведь! Она, конечно, может расстроиться, что я так бездумно, и, вероятно, не равноценно рассталась с памятью об отце, но когда отвар поможет ей хотя бы на время забыть о кашле, наверняка меня поймет.       Фелиша никак не реагирует на мое возвращение, и я решаю, что она снова погрузилась в сон. Тогда я тихонько ставлю воду на огонь, и пока та не закипает, измельчаю травы до кашицы. Затем я заливаю ее кипятком, немного разбавляю холодной водой, чтобы можно было пить сразу, и несу этот не аппетитный, но весьма эффективный напиток в комнату сестры. Она действительно дремлет.       — Эй, просыпайся! Смотри, что я достала. Выпьешь — и сразу полегчает!       Она не разделяет мой энтузиазм. Вернее сказать, даже не реагирует на меня. Надо же, как крепко смогла уснуть.       — Фелиша, проснись, — продолжаю я и чуть толкаю ее в плечо.       Оно твердое. И холодное. Я застываю над ней на несколько мгновений, прежде чем начинаю отчаянно трясти ее за плечи. Они не поддаются, а светлые пряди волос, спадающие на лицо, беспорядочно трясутся.       — Фелиша! Проснись! — кричу я, и только в этот момент замечаю, что ее грудь неподвижна.       Я дрожу, медленно ведя руку к ладони сестры. Ледяная.       Я с грохотом падаю на пол у ее кровати, задев комод с такой силой, что свежеприготовленное лекарство летит вниз, стакан разбивается вдребезги, а горячий отвар обжигает голень.       Я вкладываю пальцы между пальцами сестры, понимая, что не могу их раздвинуть.       Этого просто не может быть. Я отходила всего на полчаса. Как это могло случиться? Она ведь ответила, когда я сказала, что ухожу. Неужели тот хрип действительно был предсмертным? Что, если она пыталась позвать меня, зная, что покидает? Выходит, я оставила ее умирать одну?       Мысли мечутся в голове с такой скоростью, что я не могу остановиться и наконец почувствовать боль. Мне все кажется, что она вот-вот откроет глаза, скажет, что крепко уснула, и ей снились родители. Родители, умершие от чего-то похожего несколько лет назад. В руке у сестры оказывается зажат тот самый окровавленный платок, цвет пятен на котором пугающе проглядывает на фоне бледной кожи.       Я начинаю тихонько всхлипывать. Ступор проходит, и на его место приходят скорбь и отчаяние. Я шепчу под нос, что такого просто не может быть, ведь сестре не становилось хуже, все выглядело так, словно она вскоре пойдет на поправку.       Стоило слезам выступить на глазах, как мое тело содрогнулось от неожиданности: с улицы донесся сигнал, извещающий о предстоящей Жатве. Я медленно перевожу взгляд на улицу за окном, где зарождаются первые признаки предстоящей тревожной суеты. Затем мой взгляд возвращается к Фелише. Сердце падает вниз, когда я все еще вижу ее мертвой вопреки надежде о чуде.       Не явиться на Жатву, будучи призывного возраста — подсудное дело. И даже смерть сестры не стала бы оправданием. Я медленно поднимаюсь, ноги предательски не слушаются. Я обещаю Фелише, что скоро вернусь. Меня словно не покидает чувство, что к моему приходу она вновь откроет глаза. Я целую ее лицо, стараясь игнорировать его холод, осторожно разжимаю пальцы и выхожу из комнаты, а затем из дома. В отражении зеркала в прихожей я замечаю, что моя кожа так же бледна, как у сестры.       Я практически не помню пути до площади. Я просто смешалась с толпой, обняла себя обеими руками и брела от улочки к улочке, пока не дошла до нужного места. У входа на площадь стоят миротворцы — им необходимо назвать свое имя: так они производят перепись населения. Еле разборчиво шепчу «Айша Эмери». Прохожу дальше в предназначенное место.       Какое-то время люди еще подтягиваются, но я не обращаю внимания на них. Мой разум занят мыслями о том, что мне предстоит вернуться в дом, где лежит моя бездыханная сестра.       Мне нужно будет найти взрослого, которому я доверяю, попросить помочь похоронить ее рядом с родителями. А затем мне нужно будет продолжить жить в одиночку, пытаясь смириться со сжигающей болью, которая уже сейчас рвет меня на куски. Я начинаю осознавать, что чуда не произойдет, и я уже не застану Фелишу, поднявшуюся и севшую на краю кровати, ожидающую меня домой. Ее больше нет. Моя сестра умерла.       Начинается церемония. К микрофону подходит неизменная Сана Хисс — женщина средних лет, родом из Капитолия, чьей участью является случайным образом выбирать трибутов из нашего захудалого дистрикта, чтобы те умирали на арене одними из первых, как это чаще всего и бывает. Ее волосы, как и прежде, иссиня-черные с золотистыми прядями, и узоры на темной коже лица вторят этим цветам.       Сана Хисс поздравляет нас с Тридцать Девятыми Голодными Играми, и приглашает посмотреть фильм о Гражданской войне. На всех моих предыдущих Жатвах фильм был все тот же, и, полагаю, так оно было и до меня. Голос президента вещает об ужасной кровопролитной войне, в результате которой Дистрикт 13 перестал существовать, а прочие были разорены. Он также объясняет, что Голодные Игры — наказание для жителей Панема во имя избежания новых массовых жертв.       Мне некогда думать о том, как ежегодная прилюдная жертва двадцати трех человек держит в узде дистрикты, где от голода в день умирает не меньше сотни. Сознание также отвергает размышления о том, почему по прошествии почти сорока лет молодых людей наказывают за грехи давно умерших бабушек и дедушек, и было ли это грехом на самом деле.       Мысленно я продолжаю сидеть у постели сестры, не зная, затянется ли внутри меня дыра, которую образовал ее уход, или в ней отныне всегда будет свистеть ветер.       Кажется, фильм закончился, но я даже не поднимаю глаз, пытаясь понять, отчего так болит нога. Голова работает заторможено, и мне приходится прилагать усилия, чтобы вспомнить, что меня обжог отвар. Тот самый отвар, который помог бы облегчить симптомы Фелиши, если бы я только успеха пораньше. Или я уже ничего не могла сделать? Должна ли я испытывать вину? Как загладить ее теперь? Достойно похоронить неподалеку от родителей, принести на могилу ее любимые цветы? Постараться выжить, или, наоборот, поторопиться вслед, чтобы семья воссоединилась в месте получше, чем Панем?       Мои мысли постоянно перебивает назойливый лепет Саны Хисс, и я даже закрываю уши, пока она идет к вазе с именами девушек.       Но как бы плотно я не прижимала ладони к голове, я все еще отчетливо слышу имя, прогремевшее на площади.       — Первый трибут из Дистрикта 9 — Айша Эмери!