Мирок тени деревьев

      Еще пару секунд я стою так, словно ничего не случилось, но по мере того, как жители дистрикта стали поворачиваться ко мне с прискорбными выражениями лиц, мои руки, прижатые к ушам, потихоньку опускались.       Выходит, вытащили мое имя? На моей последней в жизни Жатве? В день смерти моей сестры? В руки Саны Хисс угодила одна из семи бумажек с надписью «Айша Эмери», вместо любой из тысяч других? «Ну и денек», — проносится у меня в голове, и я отчего-то улыбаюсь этой мысли. Мое имя повторяют еще раз, чтобы я наконец начала движение к сцене, и на окоченевших от ужаса ногах я плетусь между рядами, как я теперь понимаю, счастливчиков, что вскоре пойдут домой. Причем этот ужас пока осознало лишь мое тело, отчаянно сопротивляющееся, сознание же еще не сумело обработать информацию. Оно назойливо повторяет незамысловатую картину дня: Фелиши больше нет, и я не смогу похоронить ее, потому что отправляюсь на Голодные Игры, хотя мои шансы стать трибутом были мизерными, а сегодня должны были и вовсе обнулиться. Я бубню имя сестры себе под нос, все еще улыбаясь, от чего окружающие шарахаются и испуганно переглядываются, а я ничего не могу с собой поделать — возможно, у меня спазм, а возможно, что так проявляется мой шок.       Я неожиданно поворачиваюсь обратно, но вовсе не за тем, чтобы сбежать: я ищу в толпе женщин знакомое лицо, встречаюсь взглядом с женой Лютера, подбегаю к ней быстрее, чем миротворцы успевают подхватить меня за руки, и шепчу ей:       — Фелиша умерла. Пожалуйста, похороните ее рядом с родителями!       На ее лице отражается ужас, но она услышала мои слова. Миротворцы держат меня крепко и очень больно, так что я вырываюсь, говоря, что вполне могу идти сама. Фарс, который я уже непроизвольно устроила на Жатве, теперь было невозможно замять, так что я плюю на все и смело вкладываю руку в протянутую Саной ладонь, пока поднимаюсь на сцену: по всей видимости, обычно трибуты пренебрегают этой возможностью, так что мой жест в каком-то смысле ее трогает. Что же, если капитолийца так легко заставить сиять, то у меня есть все шансы заполучить пару-тройку спонсоров. Я вдруг осекаюсь: надо же, как быстро я начала мыслить, как игрок, а не жертва обстоятельств.       — А теперь — мальчики! — Сана подходит ко второй вазе, достает первый попавшийся сверху листок, возвращается к микрофону и разворачивает его, — Риан Аткинсон!       И вот мое сердце вновь пропускает удар. Я беспокойным взглядом высматриваю знакомую голову. Вот он: долговязый, худой, но весьма крепкий парень с лохматой прической цвета пшеницы и большими ясными глазами. Риан — мой одноклассник и хороший друг. Ему пришлось рано начать работать, чтобы прокормить семью, когда она лишилась главного кормильца: я хорошо помню, как мы с Фелишей навещали Аткинсонов после того, как миротворец выпустил пулю в голову их отцу, обвиненному в краже. Позже стало известно, что он был ложно обвинен, но власти так и не признали своей ошибки, повесив на мужчину новое липовое обвинение уже посмертно. Риан делил со мной парту и всегда охотно делился скудным обедом, а на уроках, посвященных сельскому хозяйству, подробно рассказывал об устройстве комбайнов нашего дистрикта. Именно благодаря влиянию парня я хотела выучиться на ремонтника комбайнов, чтобы работать вместе с ним. Что же, в каком-то смысле мы все-таки стали коллегами, но по Голодным Играм.       Риан поднимается на сцену, заводит руки за спину, пока Сана Хисс зачитывает финальные строки своей речи.       — Счастливых вам Голодных Игр, и пусть удача всегда будет с вами! — скандирует она, и на этих словах Риан поворачивается ко мне.       Я вдруг замечаю на его лице ухмылку, словно он говорит мне: «Да уж, сегодня удача нас явно не посетила!». Мы жмем друг другу руки, и его улыбка становится шире. Теперь мне точно не будет неловко за мое выражение лица по пути на сцену. Я решаю, пусть Панем видит: мы не сломлены — мы улыбаемся!       Нас быстро затаскивают по разным комнатам дома мэра, и те недолгие минуты, что я провожу там, я любуюсь хрустальной люстрой, отбрасывающей на стену блеск всех цветов радуги. Мои руки неустанно водят по материалу кресла, в котором я сижу. Он похож на бархат, мягко ласкающий кожу, так, что даже моя обожженная нога чувствует приятное прикосновение.       Двери комнаты вдруг открываются. Я удивляюсь: обычно к трибутам приходят члены семьи, чтобы попрощаться. Но ведь у меня ее больше нет. Затем я замечаю в дверном проеме Лютера, и вся моя напускная смелость улетучивается. Я вдруг ощущаю себя маленькой девочкой, брошенной в эпицентр событий, каждое из которых угрожает ей гибелью. Я подбегаю к мужчине и бросаюсь в его распахнутые объятия. Он пахнет луговыми цветами и причудливыми отварами, и этот запах для меня сейчас почти столь же мил, как если бы меня обняла мать, от которой неизменно пахло пудрой. Когда он наконец отстраняется, его выражение лица выглядит крайне обеспокоенным:       — Что ты сказала моей жене на площади? Она, кажется, неверно тебя поняла.       О, нет. Боюсь, что верно. Просто добряк Лютер не смог поверить, что столько плохого может произойти со вполне хорошими людьми всего за один день. Я набираю в легкие воздуха, морально готовя себя к тому, что мне еще не раз придется повторить рассказ о настоящей трагедии.       — Фелиша умерла. Когда я вернулась домой, она уже не дышала. Я ничего не успела сделать, потому что началась Жатва, — я вижу, что Лютер пребывает в шоке, я посильнее сжимаю его ладони, чтобы он слушал меня предельно внимательно, — Мне больше некому довериться. Прошу вас, похороните ее рядом с нашими родителями. Сделайте скромно, но достойно. Все наше имущество — ваше. Распоряжайтесь вещами, как хотите, они больше никому не понадобятся. Оплатите так похороны, остальное потратьте на ваших детей.       Лютер задумчиво смотрит мне прямо в глаза, а затем говорит последнее, что я ожидаю услышать:       — С чего бы твое имущество стало нашим? Когда ты победишь в играх и вернешься домой, то станешь их полноправной хозяйкой.       Его оптимизм, который хочется обозвать глупостью, настолько меня поражает, что я не нахожу, что ответить. Когда я одержу победу на играх? С чего он взял, что я переживу хотя бы бой у Рога Изобилия? Почему он решил, что я вообще планирую сражаться за свою жизнь на арене?       — Значит так, девочка, ты вспоминаешь, как обращаться с ножами, чаруешь капитолийцев своими смекалкой и харизмой, переживаешь всех остальных игроков и возвращаешься домой! — его тон звучит не просто строго, но почти как угроза. Лютер вдруг заговорил со мной так, словно я его дочь, которой можно и даже нужно давать наставления. Тем не менее, отцовские нотки в его речи трогают меня, и я не спорю с ним. Наконец, он добавляет, — За Фелишу не беспокойся. Мы сделаем все правильно, проводим бедняжку как подобает. Айша, мне правда очень жаль. За все.       Он еще раз обнимает меня, а затем миротворцы почти что выволакивают его из комнаты. Больше ко мне никто не заходит. Больше некому.       Вскоре Сана провожает нас с Рианом до машины. Она везет нас на вокзал, где я впервые вижу поезд, что ездит между дистриктами. Когда мы поднимаемся на борт, я сперва пытаюсь за что-то ухватиться, хотя мы еще даже не тронулись: я в жизни не видела такой роскоши. Мягкие ковры нежных оттенков, которых, казалось бы, не существует в природе, многочисленные столы с закусками, выглядящими скорее как элемент декора, нежели еда, все те же поразительные хрустальные люстры, обилие экранов тут и там, приятный запах цветов. Сана предупреждает, что из девятого дистрикта в Капитолий мы доедем всего за один день с учетом продолжительных остановок, но даже перспектива провести в подобной красоте лишь сутки пленяет меня. Я вдруг одергиваю себя: так Капитолий и держит нас в повиновении. Чтобы трибут не свихнулся от осознания неминуемости собственной гибели, его отвлекают богатством, которого он никогда не видел. Вот так наелся деликатесов досыта, и помирать, как будто бы, уже не так жалко. Я стараюсь придерживаться этого трезвого взгляда на очевидную попытку нас задобрить, но очень быстро сдаюсь и запускаю в рот какое-то пирожное с ягодкой сверху: оно тает у меня во рту, а ягода взрывается соком с легкой кислинкой.       Нам показывают наши купе. Одна эта небольшая комнатка в поезде выглядит лучше, чем дома любого жителя отдаленных дистриктов. Просторная мягкая кровать, телевизор, душ с разными режимами, внушительный гардероб, ковер из шкуры какого-то животного и, конечно, уже полюбившиеся мне хрустальные люстры. По совету Саны я принимаю душ, испробовав все режимы температуры, напора воды и гелей с необычными для моего нюха запахами, а также надеваю чистую одежду из шкафа. Мой взгляд падает на обычную зеленую рубашку с брюками в тон. Сделанный днем хвост почти распался, так что я расчесываю еще влажные волосы и расправляю на плечах. Они укладываются забавными рыжими завитушками, а затем высыхают, слегка выпрямляясь под собственным весом.       До назначенного времени ужина еще остается весьма прилично, так что я усаживаюсь на кровати и пытаюсь перевести дух. Я вдруг ловлю себя на чувстве внутреннего подъема. Восторг от убранства, дурацкие подарки вроде новой одежды, гели для душа и вкусная еда — сложи это вместе, и я уже закрыла глаза на то, что происходит в действительности. Реальность вдруг окатывает меня ледяной водой: вообще-то, меня выбрали для участия в Голодных Играх. Это шоу на выживание, у меня нет никаких шансов. Этот роскошный поезд везет меня лишь в один конец. Мне нет смысла сражаться: мало того, что я к этому должным образом не подготовлена, так еще и не хочу возвращаться обратно. Я не хочу видеть дом пустым, не хочу хранить вещи Фелиши с тем же трепетом, с каким мы берегли родительские, не хочу видеть ни то, как на арене может погибнуть мой друг Риан, ни взгляд оставшихся членов его семьи, которые могут потерять еще одного мужчину. Наша жизнь в дистрикте во многом была похожа на постоянную борьбу со смертью, и я решаю, что Голодные Игры станут в ней последним аккордом. С борьбой на арене все закончится. Я намерена воссоединиться с любимыми. Я понадеюсь, что после смерти действительно что-то есть, и там меня будут ждать объятия сестры, поцелуй мамы, улыбка отца. Таким образом, я сдалась уже на этапе отбора. Мне плевать, как пройдут эти игры, я заранее записала себя в список павших трибутов, и легко могу представить, как мое лицо засияет в небе в первую же ночь игр для тех трибутов, что сумеют выжить.       За этими мыслями меня застает светловолосая женщина, чьи глаза цвета миндаля мне вполне знакомы. Марла Штерн — единственная еще живая победительница нашего дистрикта, которой уготовано стать моим ментором. Она молча подсаживается ко мне на кровать, и я спокойно допускаю эту близость, ведь Марла для меня — не совсем уж чужой человек.       На самом деле, она ровесница Фелиши. Но игры явно прибавили ей десяток лишних лет, потому что в красивых глазах неизменно виднелись лопнувшие сосуды, а из-за темных кругов под ними толком не удавалось рассмотреть, есть ли у нее вообще ресницы. Когда сестра училась в школе, они тесно дружили. Но после того, как Марла стала трибутом, а затем, ко всеобщему удивлению — победительницей, она свела на нет любые контакты. С тех пор я видела ее только на Жатвах. Все прекрасно знали, что отсидевшись все игры, прячась то там, то здесь, она натерпелась и насмотрелась такого ужаса, что уже больше не принадлежала сама себе, а затем, ежегодно выступая ментором двум будущим трупам, рассудок ее окончательно вышел из равновесия.       И даже сейчас я вижу, что в ее бегающих глазах не унимается тревога. Я полагаю, что она уже знает о Фелише, хоть я и не могу представить, откуда. Марла медленно тянет ко мне дрожащие руки и накрывает ими мои.       — Мне так жаль, — тихо шепчет она, и слезы начинают безостановочно литься по ее лицу. Глядя на нее, самой мне плакать вдруг расхотелось. Я позволяю себе проглотить печаль и тоску, спрятав их за безучастным выражением лица. Пусть эта боль разъедает меня изнутри, а не поглощает снаружи, давая всем и каждому понять, что я была сломлена задолго до арены. Марла продолжает шептать, — Нужно было помочь ей сразу, как я узнала о болезни. Нужно было отдать вам часть из моих призерских денег, чтобы ее смогли вылечить. Нужно было навестить ее, а не прятаться в Деревне победителей.       Мне хочется ей возразить, чтобы успокоить, но ведь она права. Действительно, что ей мешало помочь Фелише? Если не покупать дорогостоящие лекарства, которых мы даже в глаза не видели, то хотя бы быть рядом, приходить в гости? Даже изолировавшись от всего внешнего мира, Марле было совсем необязательно отдаляться от своей доброй школьной подруги, наблюдать за ее увяданием на расстоянии. Я не могу ни в чем обвинять женщину, но и чувствую, что отчасти никогда не смогу ее простить. На секунду я допускаю следующую мысль: если Марла безучастно наблюдала за болезнью своей подруги Фелиши, то станет ли она хоть как-то помогать в играх ее младшей сестре? Или ее травма так глубока, что мне не стоит даже надеяться на полезные советы и подарки от спонсоров?       — Ты должна попытаться победить. Ради нее, — вдруг твердо говорит она.       — Нет, — почти сразу отвечаю я к собственному удивлению, — Во-первых, у меня нет шансов, во-вторых, мне не к кому возвращаться. Я не хочу жить в мире, где за обеденным столом для Фелиши отодвинут стул, на который она никогда не опустится. У меня нет никакого стимула. Тогда к чему театральщина? Чтобы подорваться на стартовом диске в первые же секунды игры?       Марла долго смотрит мне прямо в глаза, игнорируя, как они заливаются слезами. Я знаю, что ей хочется мне возразить, но также знаю, что она лучше других понимает мою безучастность. Она вдруг хочет что-то сказать, но в дверь купе раздается стук, и нам сообщают, что еда была подана.       Мы возвращаемся в обеденную зону, где за столом уже сидит Риан. Я вижу, как ему не терпится наброситься на еду, но он терпеливо ждет остальных. Его манеры, привитые матерью, особенно поражают сейчас, когда он, почти наверняка, едет на поезде в лапы смерти, и об этикете, казалось бы, можно забыть.       Мы с Рианом выглядим бедными детьми дистрикта даже в новой капитолийской одежде, Марла тоже одета скромно, но статус победительницы не позволял ей голодать, так что ее грустное лицо все-таки не лишено щек, а возглавляет стол Сана Хисс — женщина, не знавшая нужды, позволяющая себе ковыряться в тарелке со скучающим видом, пока мы с Рианом чуть не устраиваем драку за еду, которой хватило бы на всех с головой. У меня разбегаются глаза: тушеное мясо с замысловатыми травами, булочки на любой вкус и цвет, обилие незнакомых салатов, десятки блюд с закусками и несколько видов супа. Я принимаю волевое решение каждый день перед ареной наедаться так, словно эта трапеза — последняя в моей жизни. В один момент так и будет.       Долгое время за столом не слышно ничего кроме нашего звонкого чавкания и стука приборов о тарелки. Сана вскользь описывает наше расписание, упоминая, что мы вот-вот сделаем первую продолжительную остановку по техническим причинам. Когда от вида еды начинает тошнить, что происходит в моей жизни впервые, — мы переползаем на диван, и нам включают повтор Жатвы из всех дистриктов, чтобы мы впервые посмотрели на будущих противников. Повтор записи стартует по порядку, то есть, из Дистрикта 1 — пожалуй, самого богатого из всех. И даже если до Капитолия ему далеко, люди там точно не знают голода. Другая отличительная черта зажиточных дистриктов — добровольцы. Этой практике едва ли стукнуло десять лет, но она уже успела стать своего рода традицией: для детей подобных дистриктов победа на играх становится привилегией, а участие в них — честью. Так и случилось: Жатва выбрала конопатого мальчишку лет двенадцати и девушку, примерно мою ровесницу, но их быстро заменили добровольцы. В этот раз — брат и сестра, причем близнецы. Золотистые волосы, ярко-голубые глаза, хорошие зубы и здоровый цвет лица — они могли бы украшать обложки капитолийских журналов. Я на мгновение удивляюсь: какова была вероятность того, что в богатом дистрикте родится разнополая пара близнецов, да еще и красивых, и так, чтобы они жаждали победить на играх, вызвавшись добровольцами одновременно? Но я тут же осекаюсь — а какова была вероятность того, что Жатва выберет именно меня? Восемнадцатилетнюю девушку, вписанную лишь положенные семь раз, да еще и потерявшую в этот день сестру, а для полной картины — отобранная вместе со своим хорошим школьным другом. Выходит, на играх чудесные совпадения далеко не редкость.       Теперь показывают Дистрикт 2. Внутри меня все инстинктивно сжимается, как и при каждом его упоминании.       Добровольцем вызывается непримечательная с виду девочка, которой на вид не больше пятнадцати, с умным лицом и прекрасной осанкой. Если я верно расслышала, ее зовут Сирша. Наконец, выбирают карточку с именем парня.       В моменте кажется, что я умираю. В глазах потемнело, сердце, что до этого стучало, словно безумное, вдруг останавливается, дышать становится просто невозможно.       Со сцены объявляют — Нил Ицтли. Камера выхватывает в толпе знакомое лицо. Он стал заметно выше, кучерявые волосы цвета воронового крыла стали чуть короче, но все еще прикрывали уши, практически черные глаза почти потерялись в густых темных ресницах, и сейчас устремлены куда-то себе под ноги, а и без того бледная кожа сейчас кажется в тон снегу.       Нил медленно бредет к сцене, и я замечаю, что остальные парни на площади ухмыляются и хлопают друг друга по плечу. Что происходит? Я все еще не могу нормально дышать. Вдруг замечаю, что одна моя рука впилась в подушку дивана, а другая — в кожу ладони Марлы. Она не понимает, почему я так реагирую, но не отдергивает руку. Я слышу, как шепчет себе под нос Риан:       — Ну же, кто доброволец? Кто вызовется? Почему они просто стоят?       Я вспоминаю, что Риан тоже должен помнить Нила. И его смятение мне понятно. Почему никто не вызывается? Площадь Дистрикта 2 полна здоровых крепких парней, для большинства из которых перебить тощих детей далеких дистриктов — плевое дело. Но ни один потенциальный профи не вызывается. Нил поднимается на сцену, жмет руку Сирше, и ведущая спрашивает, есть ли добровольцы. Я начинаю шептать, вторя Риану, но ничья рука не взмывает в воздух. Мальчишки лишь смеются, глядя на Нила. И его объявляют трибутом. На его последней Жатве. Прямо как меня.       В следующее мгновение я уже бегу по коридору вагона, мимолетом замечая, что мы остановились, я практически выбиваю дверь и вываливаюсь на улицу. За мной тут же выбегают два охранника, но я кричу им, что мне просто нужно подышать воздухом. Я падаю в траву и наконец позволяю себе зарыдать. Мужчины, растерявшись, возвращаются в вагон, наблюдая за мной оттуда.       Я пытаюсь выплакать сегодняшний день. Как же так вышло? Все, что могло пойти не так — взяло и пошло. Но почему Нил? Как из всех могли достать именно его имя? Почему никто не вызвался его заменить? Второй дистрикт, изготавливающий оружие для Капитолия, штампующий миротворцев для всего Панема, полон хороших бойцов. Но если так, почему они остались стоять на площади? Я думаю о потерянном взгляде Нила на сцене, и меня накрывают воспоминания.       Вдали от нашего дома в Дистрикте 9 некогда было что-то вроде лесополосы. Местные жители считали его парком, и иногда прогуливались там, особенно с маленькими детьми. Сейчас там с корнем выкорчеваны все деревья, но около пяти лет назад он стоял нетронутым. Если пройти в самую глубину, то взору представало самое высокое и, по всей видимости, самое старое дерево. По нему любили карабкаться дети, но мало кто мог взобраться достаточно высоко. А я могла.       В период школьных каникул, когда родители были на работе, а Фелиша проводила свободное время со своими ровесниками, я забиралась на это дерево очень высоко — там я облюбовала прочную ветку, спокойно выдерживающую мой вес. Туда я таскала книги из отцовской библиотеки. Он наказывал мне, что эти книги — настоящая роскошь, сохранившаяся у нас от «старого мира». Они передавались из поколения в поколение, и только теперь я понимаю, что им суждено кануть в небытие, потому что когда я не вернусь с игр, другие растащат их в топку камина. Будучи ребенком, я проводила часы, сидя на дереве, аккуратно перелистывая страницы книг, читая то, что слабо могла себе представить. Это были рассказы о каком-то другом мире, другом человечестве, мне совершенно не знакомом.       Я научилась выбирать те часы, когда парк пустовал. Но однажды, сидя на дереве, я услышала странный звук. Посмотрев вниз, я увидела мальчика, прислонившегося спиной к стволу. С высоты мне было плохо его видно, и все, что я заметила — черные кудри на его голове, и два ножа. Одним он стругал на ручке второго какие-то причудливые узоры. Это явно не были кухонные ножи, и мне было ужасно любопытно, где он их взял, зачем украшает, но я заставила себя вернуться к чтению, потому что мне не хотелось раскрывать свое тайное убежище.       Однако, я не учла, что мальчик полюбит дерево так же, как и я. Его, правда, совсем не тянуло ввысь, так что он просто сидел у подножия, возясь со своими ножами. У меня сложилось мнение, что у него есть что-то вроде коллекции ножей. Он умудрялся выбирать те же часы для посиделок в парке, что и я. Вернее сказать, немногим позже я стала непроизвольно подстраиваться под его своеобразный график посещений. Иногда мне удавалось высмотреть его еще в городе, немного обогнать, чтобы успеть залезть на дерево, и дождаться его сверху.       Вскоре книги стали лишь предлогом, чтобы сбежать в парк. Почти все время я просто сидела и наблюдала за тем, как мальчик что-то стругал и облагораживал. Иногда он метал ножи, благо, в другое захудалое дерево, которому и так грозило погибнуть. И каждый раз я поражалась тому, как здорово мальчику удавалось владеть ножом. Но как? Кто его научил?       Однажды днем, не отличавшемся ничем от прочих, я точно так же, как и всегда, наблюдала за ним сверху. Я уже как-то видела его лицо: бледная кожа, на фоне которой темные волосы и глаза особенно выделялись, пожалуй, слишком большой нос для детского лица, и слегка поджатые губы. Несмотря на обычно странное и несколько рассеянное выражение лица, мальчик мне нравился. Во всяком случае, мне не было скучно наблюдать за его монотонной работой. Но в тот самый день я засмотрелась настолько, что книга, которую я даже не пыталась открывать, соскользнула у меня с колен и упала на землю рядом с мальчиком.       Я застыла на месте и зажмурилась. Конечно, я выдала себя с головой, но то, как глупо это произошло, заставляло меня гореть от стыда. Я думала, мальчик подскочит от испуга, заметит меня на дереве и обругает, но он лишь покосился на книгу со скучающим видом, а затем, не поднимая ко мне головы, демонстративно громко сказал:       — Рано или поздно это должно было случиться.       В его голосе не было издевки или злости. Это настолько выбило меня из колеи, что я не знала, как поступить дальше. В итоге я быстро слезла, подобрала книгу, и, не глядя на мальчика, поспешила от него прочь, но он вдруг схватил меня за руку.       Обернувшись и увидев его лицо вблизи, я поняла, что больше не хочу уходить. Он был выше меня на голову, крупные черты лица выглядели необычно на юном лице, что не выражало ничего плохого. Напротив — он улыбался. Пока я застыла на месте, он спокойно взял из моей руки книгу, прочитал название на обложке.       — Тяжелая история, — вздохнул он, — Я думал, что герой будет до конца защищать любимую, но страх крыс оказался сильнее.       — Ты читал ее? — резко спрашиваю я. Заметив, что мы все еще держимся за руки, я резко выдергиваю свою и чувствую, как лицо заливается краской.       — Нет, отец мне пересказывал. Я вживую видел книги лишь пару раз, так что ты уж береги свою, — с этими словами он вернул мне ее.       Тем же вечером я залпом прочитала книгу, и тоже была разочарована тем, как главный герой предал самого дорого человека и себя самого из банального чувства страха, хотя ему было под силу надломить целую систему. Я полагаю, что Голодные Игры для нас работают схожим образом.       Всего пару дней спустя состоялась Жатва — первая как для меня, так и для мальчика. Когда Сана Хисс не вытащила ни меня, ни его, я попрощалась с сопровождавшей меня сестрой и вновь отправилась в парк. Когда мальчик пришел туда вслед за мной, мы наконец-то нормально поговорили.       Так я узнала, что его зовут Нил Ицтли. Его отец родом из Капитолия, но из-за преступлений родственника всю семью могли подвести под трибунал, так что Ицтли старший решил отправиться на военную службу в качестве миротворца. Его вместе с молодой женой определили в Дистрикт 9. Вообще, миротворцам не позволено иметь семью, но отец Нила к моменту ссылки уже был женат, и мать носила ребенка под сердцем, так что на ситуацию с бывшим капитолийцем посмотрели сквозь пальцы. Правда, мама Нила умерла во время родов, и отец воспитывал его в одиночку. Им полагался небольшой, но богатый по меркам дистрикта дом, где отец появлялся редко из-за службы, а Нил лишь скучал. Поэтому он и стал сбегать в парк, развлекаясь со своей коллекцией ножей: у него была к ним настоящая страсть. Отец, по всей видимости, надеялся вырастить мальчика как солдата, поэтому Нил часто тренировался, учился боевым искусствам и обращению с ножами, которое давалось ему особенно хорошо в силу природной меткости.       Нил сказал, что заметил меня на дереве с самого первого дня, но не хотел тревожить, а после ему стало интересно, как долго я буду просто молча за ним наблюдать. Он даже сказал, что благодарен упавшей книге, ведь именно так мы впервые заговорили. Но тогда я еще не могла понять, что он имел в виду.       С того дня мы стали практически неразлучны. Мы беседовали под деревом, я читала ему вслух, учила карабкаться по деревьям, он хвастался тому, как искусно вырезал узор на рукояти очередного ножа, иногда мне даже удавалось побывать у него дома и поесть свежих фруктов. Когда я стала старше, отец Нила вызвался научить меня драться, и ко всеобщему удивлению я не была безнадежна. Конечно, мне не хватало физической силы, но, как говорил Нил, моей наглости было достаточно, чтобы нивелировать это. Позже Нил научил меня обращаться с ножами, и мы могли часы напролет метать их в бедное дерево парка. Мы проделывали все так ловко, что миротворцам ни разу не удавалось поймать нас за этим занятием.       Время с Нилом было одним из самых счастливых в моей жизни. Он был рядом, когда родителей забрала болезнь, его отец всегда помогал с продуктами, не позволяя нам с сестрой голодать. Мне казалось, так и пройдет вся наша жизнь — вместе. А когда Нил впервые поцеловал меня на закате под тем самым деревом, я была уверена, что в будущем нам предстоит пожениться и прожить вместе долгие счастливые годы.       Но все мечты разбились в тот день, когда Нил встретил меня у нашего дерева, и на нем просто не было лица. Запинаясь от волнения и злости, он сказал мне, что его отца переводят в Дистрикт 2 в качестве повышения или чего-то такого. У них в планах было вернуть его в Капитолий в пределах последующих десяти лет, сделав вид, словно он не прожил несколько десятилетий в дистриктах.       Жителям Панема хорошо известно, что сообщение между дистриктами запрещено и всячески пресекается. Нил не мог остаться в девятом, потому что дом, где они жили с отцом, теперь полагался другому миротворцу. Когда я предложила Нилу жить втроем у нас дома, он отрицательно покачал головой. Ицтли старший уверен, что уровень жизни во втором дистрикте лучше, а на Жатве всегда находятся добровольцы. Таким образом, он увозил сына туда, где он будет в безопасности.       Я плохо помню момент, как мы прощались, потому что я не могла унять рыдания. В моей памяти сохранился лишь момент, как он легонько коснулся губами моих, подарив на прощание нож, на рукояти которого он вырезал силуэт того самого дерева, у которого мы впервые встретились. Этот нож до сих пор хранится у нас дома. Я жалею, что не успела взять его с собой как сувенир из родного дистрикта, но меня бы и не пустили в Капитолий со своим оружием.       Я долгие месяцы не могла найти себе места после того, как Нил уехал. Я больше ничего от него не слышала. Вскоре вырубили и наш парк, и мне не оставалось ничего, кроме как вертеть в руках подаренный нож. Наш мирок тени деревьев опустел навсегда.       Отец Нила был уверен, что на Жатвах во втором дистрикте его сын будет в безопасности. Но почему его тогда выбрали? Почему никто не занял его место? Как он допустил, что Нил отправится на игры, когда мог уйти домой с площади с последней своей Жатвы?       В реальность меня возвращает Марла. Она накидывает на меня какую-то кофту, и я вдруг понимаю, как замерзла на ночном воздухе. Она слегка приобнимает меня сзади, явно не зная, что сказать. Если ее ум еще не совсем тронулся, то она должна помнить Нила мальчишкой, с которым постоянно носилась сестра ее лучшей подруги Фелиши. И, конечно, она должна понимать, что мое сердце окончательно разбито на бесчисленное количество осколков. Теперь у меня точно не осталось никого — даже воспоминания о Ниле и надежды, что он в безопасности в тысячах километров от меня.       — Марла, — тихо шепчу я, и она заглядывает мне в глаза, — Если на арене мы с Рианом погибнем, а Нил еще будет жив — постарайся его спасти. Помоги его ментору, отправь ему подарок, потрать все пожертвованные нам деньги, — я делаю паузу, ожидая, что она начнет со мной спорить, но этого не происходит, — Обещай, что сделаешь все, чтобы помочь ему выиграть.       Марла долго смотрит на меня, снова плача. А затем коротко кивает.