Мирок тени деревьев

      Я медленно опускаю руку с зажатым в ней ножом, разглядывая Нила. Темные и жесткие кудри его волос слиплись от пота и прилипли ко лбу, на лице красовались свежие следы от ударов, а одежда была измазана в грязи после того, как Зейн практически втоптал его в землю. Обычно ледяной взгляд парня, неизменно пробирающий насквозь, сейчас казался удивленным, в глазах можно было разглядеть облегчение.       Забыв о пронзающей боли в теле, я двинулась к нему вперед, и в момент, когда он сжал меня в объятиях, я практически рухнула на землю, окончательно обессилев. Нил ничего не сказал, ни принялся шептать мне на ухо утешения, лишь осел вниз вместе со мной и неторопливо поглаживал волосы, пока я старалась собрать себя заново. Я содрогаюсь от выстрела пушки, извещавшей о кончине Зейна, и Нил прижимает меня к себе сильнее.       В тот момент, когда я наконец нашла его, я осознала, как сильна моя усталость. Мое тело было изранено и сопротивлялось любому движению, а мысли были похожи на отравленные стрелы, угодившие ровно в цель. На пути к Нилу я потеряла себя, оправдывая любой свой поступок высшей целью. Благими намерениями была выстлана моя персональная дорога в ад. Я бросила Риана, осознанно убила четверых, испортила вещи в Роге изобилия в том числе для тех, кто даже не представлял угрозы. На арене я перестала быть честным и порядочным ребенком, которого воспитали мои родители, которого воспитала Фелиша. Видит ли она меня сейчас? Может ли простить? Действительно ли я хоть чем-то отличаюсь от переродков, созданных Капитолием?       Слезы бесконтрольно лились по моим щекам, дыхание не могло восстановиться, а тело билось в легкой конвульсии, но я не произнесла ни слова. Это и не было нужно: я знала, что Нилу было достаточно обнимать меня, чтобы разделить мою боль пополам. Я не знаю, как долго мы просидели в тишине, прежде чем он отпустил меня, одними губами произнес, что скоро вернется, и двинулся в ту сторону, откуда я пришла. Я хватаю его за руку, не понимая, что он задумал, на что он спокойно отвечает:       — Отыщу Сиршу и двинемся к нашему укрытию, там ты будешь в безопасности, я обещаю, — он пытается отпустить мою руку, но я удерживаю его еще сильнее. — Что такое?       — Ее больше нет, — едва различимо отвечаю я, с ужасом замечая, как Нил меняется в лице.       — Ты убила ее? — жестко спрашивает он, и от теплых объятий пару минут назад не остается ни следа.       — Она пыталась меня утопить, — оправдываюсь я, но его лицо не смягчается.       Он молча помогает мне встать, проверяет карманы Зейна и находит сверток с какими-то ягодами. Едва присмотревшись, он швыряет их на землю: я догадываюсь, что они ядовитые и растут где-то в этом секторе, где все растения представляют опасность. Затем он вытаскивает из груди парня мой нож и возвращает мне его, вытерев лезвие о куртку трибута. Наконец, он кивает мне, и я начинаю медленно плестись следом за ним.       Визуально весенний сектор кажется самым безопасным из всех: ни резких склонов, ни перепадов температур, вокруг на десятки метров нет признаков живности, отовсюду слышится легкий шум воды, прервавшийся лишь на звук планолета, забравший тела Сирши и Зейна. Я задумываюсь о том, что вода в речке никак мне не навредила, лишь размазала по мне грязь и уже подсохшую кровь, как мою, так и чужую. Значит, самая главная ценность — питьевая вода, — находится именно здесь, в «весне», и я рада тому, что именно Нил занял этот сектор. Я все еще не понимаю его озабоченности Сиршей, но не могу толком порассуждать об этом, потому что левая часть тела просто отказывалась двигаться. Я еле переставляла ноги, пытаясь раздвигать ветки перед собой здоровой рукой. Мне казалось, что я рухну наземь в любой момент, и за этим падением неминуемо последует смерть.       Когда мы приблизились к нужному месту, Нил уже нес большую часть моих вещей, позволяя мне облокачиваться на него при ходьбе. Наконец, я увидела огромные каменные глыбы, наехавшие внахлест друг на друга так, словно здесь столкнулись тектонические плиты. Между самыми большими из них имелась узкая щель, ведущая в крошечную пещеру. Когда я оказалась внутри, то снова пожалела, что не взяла фонарик в центре арены: здесь было по-настоящему темно, и лишь отблеск света сквозь вход в наше пристанище ложился на противоположную стену. Я оглядываюсь вокруг и вижу, что здесь уже вовсю обжились: вещи были аккуратно рассортированы и разложены, из веток дерева была сооружена конструкция, закрывающая вход в пещеру для любопытных глаз снаружи, в бутылки была набрана чистая вода. На полу лежало два спальных мешка. Картина начала потихоньку вырисосываться, но стоило мне открыть рот, как Нил, оставив все мои вещи кроме пары ножей в мешке на поясе, вновь повел меня куда-то прочь.       Мы вышли на каменистый берег у реки, где течение было особенно слабым. Нил принялся снимать куртку и футболку, отстирывая их от грязи и крови. Я хочу последовать его примеру, но не могу пошевелить левой рукой. Когда он снимает с меня куртку, его взору предстает выжженный рукав кофты и обугленное мясо предплечья. Я замечаю гримасу ужаса на его лице, и он не находит слов, чтобы выразить свое замешательство. С моего согласия он отрезает левый рукав кофты, осторожно смачивая его речной водой, чтобы присохшая к коже ткань наконец отошла, и простирывает мою куртку. Пока он занят этим у самой воды, я разглядываю его со стороны, и мой взгляд останавливается на длинном глубоком порезе на его спине, тянущемся вдоль позвоночника.       — Твоя спина, — шепчу я. — Что случилось?       — Ирмин у Рога добрался до ножей раньше меня, — совершенно буднично ответил Нил, словно получать такое ранение — обычное дело. — Спонсоры прислали мне какую-то капитолийскую мазь, так что уже почти не болит. Думаю, стоит намазать ее на твою руку, у меня еще немного осталось.       Теперь я понимаю, что имел в виду профи из первого дистрикта, говоря о том, что Нил ранен. Благо, Ирмин заблуждался о тяжести нанесенного им увечья. Я перевожу взгляд на свою руку и с трудом верю, что здесь поможет какая-то мазь. С одной стороны, я благодарна, что мне не светит заражение крови, но с другой — моя кожа будет облезать словно шкура со змеи, и я рискую потерять чувствительность в ней навсегда. Теперь, когда я нашла Нила, и моя первоочередная задача на арене выполнена, я теряю прежнюю скромность и начинаю шептать перед собой, вертя головой, надеясь, что попаду в какую-нибудь камеру:       — Марла, пожалуйста!       Нил, заметив это, одной рукой указал мне на дупло соседнего дерева:       — Вон там есть камера, лучше говори туда. А в пещере камер, кстати, нет.       На секунду я удивляюсь тому, как распорядители могли упустить такой лакомый кусочек, ведь укрытие в пещере, подобной этой, — настоящее сокровище на арене. Если правильно ее замаскировать, то можно просто переждать все дни игр и выйти из них победителем, не пролив ни капли чужой крови. Но еще больше я удивляюсь, когда Нил берет меня за руку и заходит в реку по пояс, ведя меня за собой. Вода, которой я побаивалась и прежде, после попытки Сирши меня утопить теперь казалась мне невероятно опасной, и я сжала руку парня с такой силой, что ему пришлось возмутиться.       Когда мы остановились примерно по середине между двумя бережками, Нил начал молча смывать с меня кровь. Он нежно касался рук, распутывал волосы, чей цвет из темно-красного вновь становился светло-рыжим, даже умыл щеки, кровь на которых засохла корочкой. Нил случайно нащупал рану на голове, и с каждым новым таким открытием на его лице отражалось все больше тревоги. Я знаю, что он хочет сказать, как ему жаль, что мне пришлось пережить все это, что он не был со мной на арене с самого начала, что не мог меня защитить. Но вместо слов он просто наклонился ко мне и едва ощутимо коснулся губами моего лба.       Мы продолжаем стоять по пояс в воде, пока Нил старательно смывал с меня следы прежней борьбы. Проходит немало времени, прежде чем я шепчу ему:       — Ты укрывался в пещере с Сиршей? — он переводит грустный взгляд прямо на меня. — Я видела там два спальных мешка.       — Ментор посчитал, что нам будет выгоднее объединиться. Я тоже так думал после того, как она вызвалась добровольцем на Жатве, но на деле она была скорее до смерти напугана, чем обучена убивать.       — Зачем же она тогда вызвалась? — недоумеваю я.       Нил ответил заметно тише, очевидно надеясь, что слабый шум воды в реке приглушит его голос:       — Дома отец избивал их с матерью. Она подумала, что лучше погибнет на арене. А если повезет выжить — переехала бы в Деревню Победителей, подальше от тирана. Она была совсем ребенком.       Вот оно как. Выходит, иногда случается, что на Голодные Игры, являющиеся в сути показательной казнью на потеху Капитолию, кто-то сбегает в поисках лучшей жизни.       — Я не хотела их убивать, — шепчу я, стараясь не заплакать вновь.       — Скольких ты убила? — спрашивает Нил, будто мы соревнуемся.       Мальчик из седьмого, заколотый собственной рукой, Кейси, напоровшаяся на нож, парень из десятого, выпивший мою воду, Сирша, истекшая кровью.       — Четыре, — отвечаю я бесцветным голосом. — Ты?       — Девушку из первого, парня из восьмого, — он тяжело вздыхает. — Это игры, Айша. На них не бывает по-другому. Это не твоя вина.       Не моя вина? Мне хочется разразиться гневной тирадой, но у меня просто не осталось душевных сил. Безусловно, я могла бы оправдать себя: если бы я не заколола мальчика из седьмого, он бы убил меня, вооружившись двумя ножами; Кейси сама напоролась на мой нож, повалив меня на землю; у парня из десятого был шанс размозжить мне череп, но его погубила жажда и прозорливость девчонки из пятого; Сирша все равно бы погибла от укусов переродков, мой нож лишь стал финальным аккордом ее гибели. Но что изменится? Упокоятся ли их души, станет ли мне легче спать, простят ли меня их семьи?       Я закрываю глаза, позволяя слезам литься по щекам. Шесть человек больше никогда не откроют глаза, умерев ради того, чтобы мы с Нилом дожили до нашей встречи на арене. Шесть разных судеб, сплетенных одной игрой на выживание, где мы стали хищниками, иногда падальщиками, только чтобы отложить неминуемую гибель или жизнь бок о бок с терзающими душу призраками прошлого. Я слышу, что Нил шмыгает носом, и когда наши глаза встречаются, я вижу, что он тоже дал волю эмоциям.       — Отец думал, что защищает меня, увозя во второй, — он говорит едва различимо, чтобы его слова остались загадкой для Панема. — Здорово у него получилось, а?       В саркастичной интонации на удивление не было злорадства. Вопрос был насквозь пропитан болью от иронии наших судеб.       — Что с ним случилось? — спросила я, не представляя, как мог погибнуть крепкий здоровый мужчина, которому, как казалось, было предначертано еще вдоволь наиграться с внуками.       — Сослуживец перебрал алкоголя в день отгула и втянул отца в драку. Его неудачно толкнули, он упал на спину, ударившись головой о ступени лестницы. Врачи сказали, что началось внутреннее кровотечение, и они бессильны.       Я не нахожу слов. Такая глупая смерть для действительно достойного человека. На секунду я допускаю мысль о том, что трагедия моей семьи менее страшна, чем у Нила: в конце концов, Фелиша увядала у меня на глазах, и если бы я не была полна наивной надежды, то могла бы морально подготовиться к прощанию с ней. Нил же не дождался отца домой в день, когда ничего не предвещало беды. Один урод выпил лишнего, а ребенок остался без семьи. А позже занял место на сцене во время Жатвы, был избран трибутов путем жеребьевки. Подлинная трагикомедия.       — Нельзя было уезжать, — сквозь горькие слезы прошептал Нил. — Я не должен был оставлять тебя. Мог бросить школу, начать работать, помогать Фелише. Может, тогда мы вдвоем сумели бы вылечить ее. Айша, мне так жаль твою сестру. Когда я услышал твое интервью, мне захотелось провалиться сквозь землю. Это моя вина.       — Неправда, Нил, успокойся, — он уткнулся мне в шею, закрывая лицо, продолжая шептать извинения. — Меня бы все равно вызвали на Жатве, а ты бы не сумел отпустить меня и вызвался следом. По итогу мы все равно сейчас стояли бы ровно на том же месте, а наши близкие, возможно, точно так же были бы мертвы.       Нил долго молчал, гладя меня по волосам. Когда он отстранился, его лицо приняло прежний знакомый вид: слегка холодный и отстраненный.       — Ты права, — уверенно заговорил он уже чуть громче. — Значит, я исполню обещание, данное на интервью у Цезаря.       Смысл его слов доходит до меня не сразу. Но когда я осознаю, что он имел в виду, мое возмущение прорывается наружу, обрушиваясь на него самым ледяным тоном, на какой я только способна:       — Нил, нет.       — Брось, Айша, ты думаешь, я не знаю, зачем ты искала меня на арене? — я пытаюсь возмутиться, но он перебивает меня. — Ты подумала, что должна спасти меня, поскольку самой тебе не к кому возвращаться. И на что ты рассчитываешь теперь, когда мы в одной лодке? К кому, по-твоему, я должен вернуться? Ради чего тебе меня спасать?       Я знаю, что он прав, но не могу унять злобу. Он говорит об этом так просто, словно не знает, что именно в попытке спасти его я находила утешение с тех пор, как мое имя вытянули на Жатве. Я нашла в этом смысл оставшихся мне дней жизни, и теперь, когда сам Нил не позволит рисковать ради него, все жертвы, на которые я пошла, весь ужас, сотворенный моими руками, мертвым грузом легли на мои плечи. Больше не было никакого благого намерения, лишь животный страх и безмерная жестокость, идущая в ход ради того, чтобы пожить еще немного, хоть и не зная, зачем.       — И что ты предлагаешь? — устало спрашиваю я, отчетливо ощущая, что мое сознание ослабло так же, как и мое тело, и я больше не могу притворяться сильной: хотелось лишь плакать, свернувшись в клубок.       Нил заправляет мои влажные волосы за ухо, аккуратно приподнимая мою голову за подбородок, и говорит вкрадчивым мягким голосом, который, как мне казалось, навсегда остался в прошлом, в девятом дистрикте, в нашем маленьком лесу:       — Давай будем жить так долго, как только получится, не отходя друг от друга ни на шаг.       — А если мы останемся на арене вдвоем?       — Тогда распорядителям придется поколдовать над ареной, потому что добровольно мы друг друга не предадим. Но Айша, — он заставляет меня посмотреть ему прямо в глаза, набравшись храбрости, чтобы не заплакать снова. — Если одному из нас суждено стать победителем, он обещает прожить жизнь на полную. Никаких сожалений и цепляний за прошлое. Слышишь?       Я лишь согласно киваю. Нил продолжает выжидательно смотреть на меня, не удовлетворившись движением головы. Я знаю, что он бы так и продолжил стоять, не отпуская мое лицо, пока не услышал бы обещание не оплакивать его остаток той бренной жизни, что может достаться мне в качестве приза на Голодных Игр. Но вместо этого я глухо шепчу, до конца не понимая, что делаю:       — Я люблю тебя, — я продолжаю не сразу, хватаясь за те секунды, что позволяют мне успевать сглатывать новые слезы. — Надо было сказать тебе это еще тогда, дома. Хотя бы на прощание.       Рука Нила скользит от подбородка к щеке, накрывая ее, пока его губы смыкаются на моих. Я задыхаюсь в неожиданном поцелуе, прекрасно зная, что это его способ сказать: «я тоже тебя люблю».