знай, иногда я хотел быть тобой.

      На улице опять мерзко и скользко. Так и не скажешь, что зима. А вот Зима любил зиму. Ну, не привыкать, что то, что он любит, ему не часто достается. Сидит на кровати и трет лицо руками. Опять идти на коробку. Уже слышно, как скорлупа под окном в хоккей гоняет. А у него уже нет столько энергии. Хотя раньше с Турбо тоже с десяти утра на улице и до тех пор, пока мать ссаным веником домой не загонит. Он посмеивается от воспоминаний. Они с Турбо с начальной школы как сиамские близнецы. Вместе пришивались, дрались друг с другом до тех пор, пока Кащей их обоих не взял. Зима вообще ещё тем чушпаном в школе был, а Турбо наоборот — энергию девать некуда. С Зимы что-то спрашивают, Турбо уже тут как тут кулаками машет и пояснять заставляет. Язык у него ещё подвешен будь здоров. — Ты вообще больше двух слов говорить то умеешь? — посмеивается Валера, выпуская сигаретный дым куда-то в сторону. А у Зимы свербит от этого. Он-то может. Да пока что язык до конца не развязался. Сегодня в школе опять прижали. Какие-то два рубля просили, мол, должен он. Он им в ответ прописал пару раз, да только молчал всё время, пока на него в это время ведро словесных помоев вылили. Там Турбо подлетел. Он уже показал им, что к чему. — Умею, че не умею-то. — огрызается, злостно выбрасывая бычок на землю. А другу всё смешно, хоть у него теперь рассечение над бровью красуется. Да и хер бы с ним, до свадьбы заживет. — Скрытный такой весь, молчаливый, с кабиной серьезной ходишь. Как зима, ей богу. — заключает Валера. Так и пристала эта кликуха. Ну а Турбо, что Турбо? С ним и так все понятно.       У Зимы дома не гладко все было. Денег не хватает. Мать на работе шестидневку пашет. Про отца ему и разговаривать не охото. Да и он не жаловался никому. Не по-пацански это. Зато у Валеры дома всегда тихо. И люди добрые. И одна пара зеленых глаз постоянно смотрит на него из-под длинных ресниц. А он в ответ смотрит своими карими и бездонными. — Тебе чего? — одним разом как-то в дверном проеме появляется девичья голова. Смотрит на него серьезным лицом, а он в ступоре. — Турбо дома? — приходит быстро в себя, задавая вопрос и кривится в мыслях от своей легкой картавости. Не хочется ему образ перед дамой рушить. А ей-то походу вообще фиолетово. — Кто? — сводит брови к переносице, смотрит на него как на опухшего. А там за ней уже и сам вышеупомянутый нарисовался. — Слышь, мелкая, я тебе говорил к двери не подходить. — у «мелкой» глаза автоматом в закат уходят. — Метнись на кухню, чай поставь. — видно, что недовольна, но не перечит. А он стоит все на лестничной клетке, наблюдает. Кудрявый дверь на распашку открывает, впуская.— Сестра моя, внимания не обращай. Ага, если бы.        Сестра. На голову ниже его самого, с пухлыми розовыми губами и такими длинными русыми волосами, как на поле за гаражами рожь летом растет. И с веснушками по всему лицу. Сразу они ему в глаза бросились, когда она дверь открыла. Она ни с универсамовскими, ни с чайниками, ни с разъездом. Турбо запрещает. Да и правильно делает. Но ему-то хочется. Он и без приглашения стал ходить, как к себе домой. Иногда открывает Валера, а иногда она. Когда она открывает, он всегда знает, что день хороший будет. — Опять ты? — она каждый раз одаривает его улыбкой. Ну как, приподнятыми уголками губ. А у него внутри все сворачивается непонятно от чего. — Опять я, че не рада что ли? — он улыбается в ответ, не так как она. Зубасто, оголяя щербинку между зубами. — Валера уже на коробку укатил, шуруй к нему. — она делает вид, что дверь закрывает, а сама смеется. — А кто сказал, что я к нему?       И всегда одно и тоже. Он сидит за кухонным столом, а она ему чай заваривает, достает вафли и печенья из закромов. А он продолжает наблюдать.Наблюдает за футболкой на два размера больше на ней, которая явно Валеркина. Смотрит, как кудрявый её за голову треплет и как они дерутся в шутку, а она ему в конце голосит «Да отпусти, сдаюсь! Не стыдно тебе на девочках такие приемы использовать?». Как она со своими подругами ходит смеется по улице после школы. Или как два дня назад Марат в неё снежок на улице кинул, он уже хотел было встать и поздатыльника выписать, как она, смеясь, за ним побежала. Как она в комиссионке себе пленку для фотоаппарата покупает. Иногда проходит мимо их дома и смотрит, как в её комнате свет горит. Бред, думает про себя. А поделать ничего не может. — А че, ты о семье там думаешь? — спрашивает он как-то раз, пока они на лавочке во дворе сидят. Турбо с Адидасом к разъездовским на переговоры пошли, скорлупу-то не оставишь следить, а вот Зиму можно. Валера знает, что он не тронет. Она рядом сидит. С распущенными волосами, губы накрашены, в джинсах дорогих. Валерка, видать, балует сестренку. — Нужна мне эта семья. — бубнит себе под нос, смотря куда-то вдаль. —Было бы с кем тут строить семью эту. С матальщиком каким-нибудь? Чтобы он сначала на свою коробку ходил мутузиться с кем-нибудь, а потом приходил домой и меня мутузил за то, что я ему борщ не досолила?       Он смотрит на неё, не понимая. На свой счет сразу же принимает. Думает, что её заставило так думать. И молчит, выпуская дым от сигареты в другую от неё сторону. — Я так-то женщин не бью. — и хочется пробить самому себе от того, как тупо это звучит. А она усмехается, тихо и горько, прожигая дыру в снегу своими глазами зелеными. — Отец наш так же говорил.— смотрит теперь ему прямо в глаза. — Или вот прикинь, дочь или сын у меня, спрашивают «Мам, где папа?», а папу вашего на коробке во дворе забили, как собаку последнюю. Или наоборот, ваш папа забил кого-то, теперь десять лет мотает. Так что ли? — и он не понимает, почему так неприятно. Почему как-будто ком в горле. А в глубине души знает, что она правду говорит. Каждое слово. И от этого злится. Бросает бычок, агрессивно вдавливая его в снег носком ботинка. — А кого тебе подавай? Чушпана какого-нибудь или америкоса? — плюется желчью, понимая, что делает только хуже. Девчонка-то не виновата, что ей жизни нормальной хочется. — Да лучше уж так, чем с гопником каким-нибудь. — отвечает так спокойно, будто не понимает, как его это тревожит. Как будто все равно ей. И это злит еще больше. — Повезло тебе, что я женщин не бью, так бы в фанеру прописал. — зеленые глаза смотрят с таким отвращением, с каким на него ни один Хадитакташевский не смотрел. А отступать уже некуда. Что сказано, то сказано. — Какой же ты придурок. К нам домой больше не шляйся. — хлопает подъездной дверью, оставляя его на улице одного. Он смотрит, как на кухне на третьем этаже загорается свет. Закуривает ещё одну. И со злостью пинает снег под ногами. Не знает, чего ему хочется больше. Сходить набить морду какому-нибудь чушпану, скорлупе за какую-нибудь мелочь выговор сделать или упасть ей в ноги и извиняться.        И ему стыдно. Правда. И он не сопротивляется, когда два дня спустя ему от Турбо в фанеру прилетает. Есть за что. Пацаны-то не извиняются, да только вот совесть мучает. А в голове голос Турбо. «Кому ты там прописывать собрался, герой, бля? Извинишься сходишь, или лично загашу тебя, даже чушпаны здороваться не будут». Он сплевывает кровь на снег. У кудрявого лицо всё красное от злости, до сих пор стоит с кулаками сжатыми. Нос пульсирует, а во рту привкус металла. И ощущение, что терпеть это невозможно. После этого они с Валерой неделю не общаются. Стоит курит. В глаза солнце светит и он замечает яркую голубую куртку, которую ни с кем не спутаешь. — Маратик, стоять. — рука ловко хватается за капюшон.— Куда идешь? — В школу, за Айгуль. — Марат заметно нервничает, даже в глаза не смотрит. А ему весело. Что с этой скорлупы взять? Ну, он хотя бы старший, может пару раз подзатыльников отвесить. — А сам че не в школе? — Так я… Это… Сопли у меня короче. — Адидас младший шмыгает для кучи, чтобы уж совсем убедительно было. — Понятно всё с тобой, короче. — качает головой. Нет настроения у него сегодня скорлупу учить жизни. — Адидас тебе сам выпишет, у меня нет времени. Ты мне скажи, сестру Турбо знаешь? — Конопатую эту что ли? — в ответ подзатыльник. А Маратик лишь за голову держится, теперь думает, какой черт его за язык тянул. — Не эту что-ли. Дело особой важности у меня. Посмотри, в каком часу она из школы выходит и мне потом скажи. — Ты че, она в десятом классе. А Айгуль я че скажу? — Не, ну ты дебил? Я тебе говорю подсмотри аккуратно, а не по пятам за ней шляйся. Пошел. — толкает его в голову и продолжает докуривать сигарету.       Ещё два дня спустя стоит возле подъезда с цветами. С лилиями белыми, обвязанными розовой лентой. И курит одну за одной. Думает, хоть бы пришла. Но он тут не из-за Турбо стоит, и не из-за понятий. А потому что осознает, что правда не по-пацански это было. И вот она идет. Вся такая красивая, важная. Без шапки, на макушке россыпь снежинок. Останавливается возле подъезда, когда замечает его. Молчит. А он извиняется. Криво, косо, как может. А она, без капли жалости, отрезает «В глаза мне хотя бы смотри, когда извиняешься». И он всё по новой повторяет, глаза в глаза. А у неё на лице ноль эмоций. Только в конце цветы берет и уходит восвояси. Ну это лучше, чем ничего, а в груди всё равно свербит. Он пацан, а она им вертит как хочет. Как скорлупа под ней ходит и не может силы найти сопротивляться.        А ещё спустя некоторое время он понимает, что вроде как и не против. Смотрит на Маратика, который со своей Айгуль, как с писанной торбой носится. После школы начинает её встречать. Смотрит, чтобы чушпаны никакие даже близко не подходили. И она оттаивает медленно, но верно. И вроде смотрит даже как-то по-другому. Ему видно, что принципы свои предавать не хочет. С гопником-то не хочется ничего общего иметь. А сделать ничего не может. Они вместе в этом болоте.        На этом злосчастном третьем этаже он её целует, медленно, растягивая момент. А она своими аккуратно выпиленными ноготками почесывает ему затылок. И ему кажется, что все его органы скачут от эйфории. Кладет руки ей на талию, крепче прижимая к себе и целуя с новой силой. Она отстраняется, смотрит на него с нежной улыбкой. И его пугает, какое удовольствие ему это одобрение приносит. — Ты только Валере пока не говори ничего. Я сама. — он прислоняется лбом к её лбу и закрывает глаза. Да, некрасиво вышло. Отношения с другом портить не хочется, и без того были косяки. Он лишь кивает. Потом разберется. И снова целует.       Отправляет свою принцессу домой и бежит вниз по лестнице, с улыбкой дебильной, прямо как у Маратика. А на первом этаже кучерявый на перилах сидит, как ни в чем не бывало. Думают, как ситуацию решать будут. Сходятся на одном штрафном в фанеру и предупреждении о том, что он теперь головой за неё отвечает. Жмут друг другу руки и расходятся. Скула больно пульсирует, а он как будто не чувствует.       Дни идут, а он продолжает ей белые лилии таскать. И подарками одаривает. Хочет, чтобы она мнение своё поменяла. В глубине души боится, что уйдет от него рано или поздно. В какой-то день они с машин собрали и после того, как он свою долю получил, сходил цепочку ей купил. На районе уже к тому времени все знают, что она с ним. Близко подойти не смеют. Какой-то с кинопленки в ДК собирался пригласить её на медляк, а ему сказали «Ты че опух, она Зимы». Она Зимы. Два слова, как симфония для ушей. Он, все-таки, ещё тот собственник. И ревнивый до ужаса. Не знал, что в нем эта черта есть.       И не без конфликтов конечно. Он иногда забывает, что она прогибаться под ним не собирается. Да и он без боя не уходит. Все перетягивают канат из стороны в сторону, огрызаясь, используя всевозможные ругательства. У неё прямо как у брата, язык подвешен будь здоров. Всегда знает, что и где сказать. — Ну так хер-ли ты бегал за мной, такой непутевой, столько времени? Сходи на свою коробку в фанеру пропиши кому-нибудь и успокойся. Я тебя не держу. Она не из тех, кто будет извиваться во все стороны, лишь бы сохранить внимание на своей стороне. А он не из тех, кто любит терпеть. Привык всегда бить в ответ. Иногда он сидит в осадке после какой-нибудь её фразы. А иногда она смотрит на него невозмутимым лицом, а по щекам слезы бегут. В конце концов всегда возвращаются друг к другу. Как будто два магнита. Когда-то перешагивают через себя и извиняются. Когда-то просто без слов всё по новой начинают. — Знаешь, вот я всё плевалась плевалась, что гопник мне не нужен…— она посмеивается, лежа с ним в обнимку. — А сейчас понимаю, что плохо без тебя будет. — Я тоже, знаешь ли, за такой фифой избалованной бегать не собирался. — списывает всё в шутку, а на деле прекрасно понимает о чем она. Она цокает языком и легонько бьет его по руке. — Дурак ты. Я вот люблю тебя, хоть ты и бесишь меня иногда неимоверно. — кладет голову ему на грудь и смотрит куда-то в сторону, задумчиво. А он по волосам её гладит и улыбается куда-то в потолок. Он знает, что он не лучший вариант. Она-то скоро школу закончит и в институт поступит. Уедет в свою Москву и найдет там себе нормального человека. Прямо как и хотела. Да поздно только. Он, может, нормальным человеком до конца никогда не будет, но попытаться стать хоть чуточку лучше может попробовать. Может, в Москву-то с ней он и не поедет, потому что тут пацаны как никак, их тоже бросать нельзя. Разберется как-нибудь. Суть одна — никуда она не убежит от него, даже если захочет. А она и не захочет. Валера лишь ходит головой мотает, но в конце концов добавляет «Пусть с тобой лучше ходит, чем с чмошником каким-нибудь, мне спокойнее». У него свои понятия и правила по жизни, и его улица воспитала. А её — брат, который для неё все сделал. А он тоже отставать не собирается. Слово дал, все таки.