знай, иногда я хотел быть тобой.

      Девяносто пятый год. Вроде всё налаживается, перестройка закончилась. Криминала всякого где-то поменьше, где-то побольше стало. Но в целом, в каком-то смысле даже спокойнее, что пик пройден. Ребята и дальше продолжают, что называется, воду мутить, но уже чаще это пресекают. В Казани правда особо ничего не изменилось. Все та же группировка, все те же сборы на коробке. Только ребята старше. И она старше. Ей уже далеко не семнадцать. Уже диплом и «ромбик» на руках. А школа уж и подавно за плечами.        В Москве, конечно, поприятнее, но по другому пока не выходит. Вахит всё никак какие-то дела закончить не может. Всё со своими пацанами. Мол, происходит что-то неладное. Валера там же где-то. Хотя со вторым отношения подпортились.

1987 г.

— А если бы это я была или Алиска твоя ненаглядная, ты бы тоже как баба базарная всему ДК плел бы?! — голос хрипит от крика.       Никогда бы не подумала, что её брат, её Валера, который всю жизнь горой стоял за неё, может сделать что-то такое. К вечеру уже весь район знал о том, что с девочкой сделали. А она знала Айгуль. Знала, что она мухи без нужды не обидит. И знала, что за украденный видик ей пришлось своим телом расплачиваться. — А ты мне впрягаться за неё предлагаешь? Марат с ней как осел слепой ходит. — кудрявый голос в ответ повышает. А у неё на языке сотни оскорблений вертятся. Понятия эти поперек горла стоят. А ещё больно щемит в груди от осознания, что с ней бы так же поступили.       Натягивает куртку и кроссовки летние, которые первые под руку попались, и хлопая дверью вниз по лестнице бежит. А на третьем этаже кулак в дверь влетает, да так, что эхо на весь подъезд.       Она идет, куда глаза глядят. А глаза никуда не глядят, перед глазами пелена слез только. До чего же досадно и обидно. Уехать бы прямо сейчас без единого слова и с концами. Доходит до противных скрипучих качелей в соседнем дворе. Она смотрит в снег, чувствуя, как дорожки слез леденят кожу. А на неё тень чья-то падает. Она даже не поднимая головы прекрасно понимает чья. — Уйди. — она и на него зла. А тень с места ни туда ни сюда. — Ты не понял что-ли? Говорю тебе уйди. — поднимает голову и видит перед собой побитое лицо. Сама два дня назад ему все ссадины обрабатывала. У Вахита лицо обычно ничего не выражает, а тут какая-то грусть с отвращением смешанная. — Тоже небось с ним под одну дудку ходил? — Не ходил. — отвечает коротко и ясно, как обычно сигаретой затягиваясь. — С Маратом в туалете курил. — Ей четырнадцать, Вахит. Ты думаешь, ей оно надо было? — спрашивает, глядя ему в лицо. А на лице её отвращение. А ему нечего ответить. Ему и девчонку жалко, и Марата. Но понятия есть понятия, поделать ничего не может. Он понимает, что девочку рано или поздно бы настигло это. А Марату бы проходу не дали на районе. По другому быть и не могло бы. Сделал, что сделал. Отвлекал младшего в туалете как мог. Кто же знал, что Турбо решится на такое. В ответ вздох тяжкий только. — Домой пошли. — старается говорить как можно спокойнее. — Не пойду я к нему. — а она в ответ лишь огрызается. — Ко мне домой пошли говорю.

***

       В девяносто втором диплом дали. Он в Москву приезжал, свистел громче всех, когда её фамилию озвучивали. Всю ночь по Москве гуляли. Как сейчас помнит. Ресторан в Кривоколенном переулке. Москворецкая набережная. И ночь очень теплая. Он как обычно, в своих штанах спортивных. Только дубленка на легкую кожанку сменилась. А утром поезд до Казани. Дела ещё какие-то остались там. А потом точно в Москву уедем. И она верила. — Давай распишемся, когда в Казань вернемся? — она аж чаем поперхнулась, сидя в купе напротив него. — Ты че дурак? — смеется, вытирая чай с подбородка. — Я только институт окончила. — он в ответ лишь улыбается. — Ну так, че тянуть-то. — она продолжает его своими зелеными глазами прожигать, будто испытывая. — Предложение девушке по-другому делают, романтик недоделанный. — и опять смеется, чашку поднося к губам.       Весь «универсам» гулял. Человек шестьдесят точно было, как ей помнится. В «Юлдыз» все не поместились, пришлось другое место искать. В комнате на стене висит фотография с росписи. На ней платье белое, с кружевным корсетом, а на нем костюм черный с бабочкой. Валера больше всех радовался.       И вроде всё хорошо. Да только пацаны никуда не делись. И разбитое лицо стабильно раз в неделю. А она продолжает обрабатывать каждый раз и терпеть, стиснув зубы. Знает, что не может поперек ему ничего сказать. Пацаны это пацаны. Они за меня и я за них. Никаких «но» в этом вопросе не предусмотрено. Ночью иногда уходит, без предупреждения, а ей только тихо в подушку плакать остается. Благо, не одна такая. К тому времени уже много универсамовских остепенились. Вот и встречались иногда с девочками и обсуждали, какого это, быть женой группировщика. Никто не жаловался особо. А толку от жалоб? Никто насильно не заставлял расписываться и венчаться. Все по доброй воле здесь оказались. Только вот от некоторых историй волосы дыбом вставали и мурашки по спине бежали. Виду только старалась не подавать.       В девяносто четвертом родилась Эмилия. Имя он выбирал. Подарил огромный букет красных роз. Рядом с фотографии с росписи расположилась фотография с выписки. Первые полгода всё спокойно было. Даже вроде и пацаны на второй план отошли. Помогал по дому. Лишний раз одних не оставлял. Жили втроем в каком-то своем коконе. По вечерам наблюдали, как девочка своими карими глазами комнату исследует, и улыбались. Спорили, на кого больше похожа.       А потом всё по новой. Пацаны, пацаны и ещё раз пацаны. Как мантра какая-то бессмысленная. И снова слезы по вечерам. — Ты же понимаешь, что тебе заканчивать надо? — специально прижимает ватку с перекисью с особой силой. Чтобы выразить свою злость. — Мне не надо, чтобы моя дочь вот за этим уродством смотрела, пока растет. — раньше она ему травмы с теплотой обрабатывала, душу вкладывала в каждую перебинтовку. А сейчас это уже выученный процесс и не более. Рутина. А в ответ каждый раз одно и то же. — Ты не понимаешь! Нас по одному вылавливают, Рыбу два дня назад прямо в больничке грохнули. От универсама так ничего не останется!— жестикулирует, руки раскидывает. А она уже сыта этим по горло. — Ты думаешь, мне или Эмиле до этого дело есть? Мне, лично, мой муж нужен, а ей,— указывает на люльку в углу комнаты. — отец. Живой желательно. — собирает в кучу все окровавленные ватки и бинты и уходит на кухню. А он остается сидеть на диване. Лицо потирает.       Девяносто пятый год. Октябрь. Слышно, как дождь за окном барабанит. В ушах только бубнеж телевизора и мерзкое тиканье стрелки от часов. Опять не пойми где. Половина универсамовских не отвечает, вторая половина говорит, что не знает. Позвонила Наташе, а она в ответ «Опять сборы у них какие-то, не знаю. Моего тоже дома нет. Сижу картошку ему жарю». А ей тревожно.А на душе противно и не спокойно. Как будто случится вот-вот что-то.       А время идет. Уже за полночь.       В 00:34 звонок в дверь раздается эхом на всю квартиру. Внутри всё обрывается. Дрожащие пальцы два раза замок поворачивают. — Зималетдинова? — мужчина в возрасте сорока пяти. При погонах. Важный, с усами. Прямо как Ильдар Юнусович раньше был. И уже в этот момент всё понятно становится. Сердце бешено колотится, а в ушах шум. — Она самая. Чем могу помочь? — завязывает пояс на халате потуже и приглаживает волосы. — Денис Назиркулов. Участковый ваш. — показывает свою корочку, как будто это самое важное. —Не могли бы вы в подъезд выйти на пару минут. Опознать одного человека нужно.       Она лишь сглатывает противный ком в горле. Ступает за порог в легких тапочках, тихонько прикрывая дверь. Идут на два этажа вниз. И перед глазами только белая простыня и красный цвет по всему полу, что так лаконично выделяется на фоне белого. И опять же, она не глупая. Она всё знает. С самого начала всё знала. Дыхание только вот всё равно сбитое и рваное. И как только кусок белой ткани приоткрывают, тело делает крутой поворот на сто восемьдесят. Закусывает губу до крови и зажмуривает глаза до такой степени, что они слезиться начинают. И так холодно. Не потому что на улице минус восемь. Три этажа не дошел. Ожидаемо? Вполне. Так почему все равно так больно? — Что случилось? — спрашивает дрожащим голосом, куда-то в стену. — Вы узнаете этого человека? — голос этого Дениса звучит так, будто уши ватой набиты. — Муж мой. Вахит Зималетдинов. — голос хрипит. А из глаз так и не одной слезинки не выпало. — Что случилось? — повторяет вопрос, более твердым голосом. — Пулевое в спину. Три раза стреляли.       Три раза стреляли. Слова эхом отдаются в голове, пока рука в каком-то полукаматозе подписывает непонятные бумаги. Тело увозят на вскрытие. И лишь лужа крови остается на подъездном полу. И всю ночь эта картина перед глазами будет. Толком даже не помнит, как обратно в квартиру зашла. А внутри так тихо. Никогда тишина не ощущалась так громко. И там уж и слезы наконец льются из глаз ручьем. И непонятно, что делать. Все на что силы есть — сидеть на этой неудобной табуретке и плакать. Кое-как подходит к телефону и набирает номер, который последнее время не часто использует. — Слушаю. — на том конце слышится басистый голос. — Вахита убили. Только что тело забрали. Можете забрать Эмилю к себе на завтра? — старается не истерить лишний раз. — В смысле убили? Когда? Как? — кучерявый по ту сторону тараторит, как он всегда делает, когда волнуется. — Жди, скоро буду. И она сидит ждёт. А в голове всплыл разговор почти десятилетней давности.

— Или вот, прикинь, дочь или сын у меня спрашивают, «Мам, где папа?», а папу вашего на коробке во дворе забили, как собаку последнюю.

      Не на коробке. В подъезде собственного дома. И не забили. Застрелили.       Она не будет этого говорить. Может потом. Когда, лет через пятнадцать, девочка с карими глазами найдет в комоде дома свидетельство о смерти с «пулевое ранение» написанное под словом причина.