знай, иногда я хотел быть тобой.

       Вахит очень редко ощущал свою жизнь правильной. В группировке вообще все «неправильные» были. Нет такого, чтобы какой-то вылизанный комсомолец с идеально выглаженным красным галстуком и грамотами на стене оказывались в их кругах. А даже если и так, долго они не задерживались. «Неправильные» воспитаны улицей, и знают как с ней дружить. А вылизанные только пытаются, а улица лишь кидает их лицом в грязь. Пальто, однако, держится. Только мать в дурку упекли и сестру где-то на улице потерял. А девчонка Марата не выдержала. Так и нашли, с идеально выглаженным красным галстуком, под окном.        В какие-то моменты предельного спокойствия кажется, что всё не так плохо. Большую часть времени мерзко щекочет от какой-то тревоги и постоянного ожидания опасности. А потом пришел Адидас и без суда и следствия решил, что главный теперь Зима. И если раньше это было чувство тревоги, то сейчас, в груди, казалось, поднималась самая настоящая паника. — Ну, думай, что делать будем, начальство теперь ты у нас. — Валера его по спине хлопает, затягиваясь сигаретой, а он смотрит на него волчьими глазами. Не нужно ему такого счастья. — Ты че несешь? — Туркину всё смешно, не понятно от чего. Кудрявого вообще в последнее время куда-то не в ту сторону несет. — Слился Адидас, — сплевывает, прямо на пол. — Не тем мы занимаемся. Со своей медсеструхой уезжает он куда-то. Тебя главным сделал.       Он смотрел как Лампа отчеканивает все позорные прозвища, как-будто это ебаная таблица умножения. А он и её-то, наверняка, не до конца знает. За то вафлер и помазок, как Отче Наш. Марату в нос врезается носок ботинка Валеры за то, что он просто за девчонку свою вступился. Которая с окна спрыгнула. За то, что свои же затравили. Пальто на кучерявого кидается, а он останавливает его по какой-то причине. Просто не хочется лишней крови, наверное. Леопольд сраный, как он сам и говорил. И почему-то на душе так противно, что он сплевывает на снег. Противно от того, что он вроде пытается что-то сделать, а толку от этого ноль. Противно от того, как он мечется между двух огней, думая остановить Турбо и потерять авторитет или молчать, делая вид, что так и надо. Противно от того, что не может он быть лидером. Стоял, смотрел и невольно думал — а если Адидасу можно вот так вот взять и уйти куда он хочет, ему нельзя что-ли?       Вечером хоть какая-то отдушина. Стоит перед её подъездом и просто обнимает. У неё в руках букет лилий, все так же обвязанных розовой лентой. Он думает, а нельзя тоже как Адидас со своей медсестрой куда-то уехать? Вова как-то раз рассказывал, какие участки в Абхазии красивые. И как ему дом там хочется построить. Как нормальный человек. И ему, в кои-то веке, хочется быть нормальным человеком. — Мелкая, давай домой. — откуда-то идущий домой Туркин всю идиллию прерывает. Он уже готовится отлипать от своей принцессы, а его принцесса в ответ кидает: «Сама разберусь». — Ты больно взрослая стала что-ли? — кудрявый злится, уже пару шагов вперед делает, а он её за себя прячет. — Хорош, Турбо. — уже со счету сбился какой раз за последние пару дней повторяет эту фразу. Прожигают друг друга взглядом. — Домой её приведешь. — кидает последний пронзающий взгляд на свою сестру и скрывается за подъездной дверью, бурча себе под нос что-то.        Она домой идти не хочет. Опять к себе ведет. С Валерой потом поговорит. Себе стелит на полу, а её на диван кладет. Она лежит, читает какую-то книгу, которую у его мамы нашла. А он в потолок смотрит, который желтым цветом отливает из-за включенной настольной лампы. Кое-как в сон проваливается, а перед глазами только красная пелена на снегу. А голоса говорят, что это он виноват. Что с него спрашивать нужно. Ему хочется выкрикнуть, что не правда это всё, а не может. Ботинки слишком тяжелые, а тело будто свинцом налито. Только и остается, стоять и впитывать, как губка. — Ты чего? — открывает глаза, а перед ними ее лицо обеспокоенное. Он снова закрывает глаза и вдыхает. И хочется визжать в подушку от безысходности. — Кошмар приснился? — аккуратно ложится рядом с ним. Он молчит, в потолок смотрит. Не нужно ей это знать. Может с Валерой потом поговорит. Хотя знает, что кудрявый не поймёт. — Зачем меня Адидас главным сделал? Тошно уже от всего этого. — и вроде у самого себя спрашивает, а вроде и у неё. — Не могу я быть главным. Слабый я. — Так не будь значит. — чувствует, как она рядом с ним пожимает плечами. Просто у неё все. Не хочешь? Значит не будь. Хочет сказать, что не понять ей этого. Не может он просто взять и не быть. Хотя так сильно хочется просто взять и не быть. — Иногда лучше отступить, чем притворяться тем, кем ты не являешься.        Он усмехается. Даже не перечит тому, что он слабый. Не убеждает, что он идеальный лидер. Думает, наверное, так даже лучше. Пускай он слабый и не может всех на себе тянуть, за то она всё ещё здесь. Даже не думает всю его слабость отторгать, а наоборот покорно принимает. Она уже лежит засыпает. Тень от длинных ресниц падает на щеки из-за света уличного фонаря в окне. Может быть ему даже нравится быть слабым. Хоть с кем-то, зная, что его не осудят и не упрекнут. — Спасибо. — притягивает её к себе и целует в лоб. Она в ответ руки вокруг его торса обвивает. — В кого ты такая умная? Валера вроде тупой, как валенок, а ты…— она посмеивается в полудреме. — Я в маму просто пошла. И на следующее утро вроде и не так паршиво мир ощущается. Вроде даже есть силы что-то делать. И, наверное, даже есть силы что-то на сборах сказать. Может быть, даже есть желание Валеру главным сделать. Но он ещё подумает. А пока будет наблюдать, как у неё волосы распущенные спадают на плечи и как она чашку чая подносит к губам, задумчиво перелистывая страницы книги, которую вчера не дочитала.       Хочется чаще ему такую картину наблюдать, каждый день в перспективе. Любовь такая штука, никогда не знаешь, когда настигнет. Ему наоборот, даже нравится. Нравится, что может быть собой с ней. Нравятся её мягкие волосы. Да всё ему в ней нравится. Думает, а может и правда любовь.       Она в школу уходит, а он к сборам готовится. Сегодня позднее, чем обычно. Есть время подумать, что сказать сегодня скорлупе. Уже и не знает, чему учить эту скорлупу. Ничего, Валера придумает что-нибудь. Опять заставит их двадцать кругов вокруг коробки шуровать вприпрыжку. В обед выходит из дома и даже от подъезда отойти не успевает. — Вахит! Вахит, стой! — хриплый голос, как будто ещё секунды две и вовсе сорвется. Который с утра ещё был таким спокойным, что у него самого на душе спокойно становилось. Один из его любимых голосов. Он оборачивается. Бежит, волосы все растрепанны, прилипают к лицу. Куртка на распашку, а в руке кое-как болтается аккуратный портфель. Он тут же ловит её к себе в руки, исследуя на наличие любых ран. Боится, до дрожи в руках, что ситуация повторится. По щекам у неё слезы, глаза потемнели до цвета хвои в лесу, щеки красные от мороза. — Кто? — спрашивает голосом, полным ярости. Уже представляет, как его кулак будет с хрустом влетать в нос чушпана, который захотел с ним поиграть. Она лишь головой мотает. — Не ходи туда, прошу! — жадно глотает воздух, вытирая лицо. — Марат… Марат, сказал. — Что сказал? — аккуратно гладит по спине пытаясь привести её в чувство. — Просил передать, чтобы ты на коробку сегодня не шел. Менты там будут.       И он злится. Сам не зная почему, хоть и понимает, что это логическая концовка. Марат всегда привык бить в ответ с огромной силой. Он не смог постоять за парнишку, парнишка сделал это сам. И кажется, что это последний звонок, от которого стоит проснуться. Она вцепилась в его дубленку так, что он с места не сдвинется даже если захочет. А он стоит и думает, наверное, хотя бы в этот раз нужно поступить как лидер. Аккуратно берет её руки в свои. — Домой иди, нормально всё будет. — не знает, откуда у него такая уверенность. Просто чувствует, что есть у него ещё шанс. Она опять головой мотает. — Вечером зайду за тобой, обещаю. — никакого слова пацана, обычное обещание.        Не соврал. Ножа с собой в этот раз не было, ничего не нашли. Марат всех собак на Туркина повесил. Всех, кроме кудрявого отпустили. Он идет к её подъезду, думает, как объяснять будет. Она с порога ему на шею бросается, изо всех сил в его синий свитер вжимается. А он ей подбородок на макушку кладет, вздыхает, и начинает объяснять, где брат её. Она своими зелеными глазами прожигает, а в них тоска. Валера-то, может, и как мудак вел себя последние дни, всё равно — брат есть брат. Плачет, говорит, что с родителями не хочет оставаться одна. Слова у него вылетают изо рта ещё до того, как он успевает их обдумать. А она, по всей видимости, так же бездумно соглашается. Потом со всем разберутся.       Договариваются через два часа на вокзале. Бежит домой, минимум вещей собрать, а в голове всё вертится — если Адидасу можно просто взять и уехать куда-то со своей невестой, он не может что-ли? Тоже возьмет и уедет, и никто его не остановит. Адидас только отчитался всем перед отъездом, а он даже этого делать не собирается. Кидает в сумку пару одежек, паспорт и берет заначку, которую ещё с видеосалона получил.       Бежит со всех ног, только бы успеть. А на платформе Адидас стоит и курит. Улыбается кому-то. Он стоит в ступоре, дальше сдвинуться не может. Суворов сам поворачивает голову и активно рукой махать начинает. — О, Зима, — Вова улыбается, расслаблено, как он любит. — Тоже не пацан больше что-ли? — протягивает ему сигарету. — Получается так. — аккуратно поджигает последней оставшейся спичкой. Глазами по платформе её ищет. — Не тебе же одному бегать. — А кто что говорит-то? Главное во-время на тропинку правильную встать. — он лишь молча соглашается. Стоят и смотрят на фонарь, который слепит прямо в глаза. Наташа уже в вагоне сидит, смотрит пристально, будто что-то случится должно. — А ты че, тоже в Гагры собрался? В это время из громкоговорителей по всей платформе раздается: Поезд с направлением Казань — Москва отправится с пятого пути через десять минут.       Он кидает бычок на землю и бросается в сторону злосчастного пятого пути. Думает, вот бы веселуха была, в Гагры на каникулы поехал бы. — В гости не забудь позвать, когда свой дом в Абхазии отгрохаешь. — оборачивается и кричит Вове сквозь громкоговорители. А Адидасу смешно, стоит аж за пресс держится от смеха. — Иди уже в свою Москву разгоняй тоску. — слышит за спиной, а когда оборачивается Вовы уже и след простыл. А у него ощущение, что он только что какое-то хорошее дело сделал. Рядом какие-то два парня чертыхаются, ему особо нет до них дела. Думает, ещё встретятся обязательно с Адидасом.       На пятый путь забегает и видит её. Стоит с маленькой сумкой, в каком-то красивом пальто, которое он раньше не видел. Усмехается. Раз уж жизнь новую начинать, то и пальто новое должно быть. У неё глаза по платформе бегают тревожно, на лице читается страх, что одну её здесь оставят. На голове как обычно россыпь снежинок. — Ждете кого-то? — он смотрит на неё с ухмылкой, а она лишь языком цокает и локтем в бок его пинает. — Дурак ты! Я думала не придешь уже. — смотрит с нахмуренными бровями и надутыми губами. — Да не волнуйся, не отвертишься уже. — она глаза закатывает, прямо как тогда, когда он в первый раз её в дверях Валеркиной квартиры увидел. — Давай садись, москвичка.       И впервые за долгое время хоть что-то, да ощущается правильно. И вроде даже не свербит в груди от тревоги. Как будто так и должно быть. Всё на своих местах. Даже ловит себя на мысли, что хочется сказать спасибо Адидасу младшему за тот перфоманс на коробке. Как будто тот самый кусок пазла, который он всё в разные стороны вертел наконец на место встал. И не обидно, от того, что больше не пацан. Ощущение, что вообще ничего он не потерял от этого. Суворов прав был, главное вовремя на правильную тропинку встать. Думает, хорошо, что его принцесса помогла ему эту правильную тропинку найти.