Тяжкое бремя Браноса Августуса

Бранос Августус, величайший из живущих магов и настойчиво добивавшийся коррекции исторических книг таковым образом, чтобы и среди мертвых ему не особо с кем было тягаться, был в это чудесное зимнее время, полное ожиданий, предвкушений и прочих радостей неожиданно мрачен. Свекор его, герцог Теодийский, был полностью сосредоточен на кофе, налитом в крохотную чашку из тончайшего фарфора; глаза его были прикрыты, а пальцы почти не дрожали после громов и молний этого утра. Супруг Браноса Августуса, кротчайший Тарнис, давно уже сбежал в кузницу, а лакеев, пытавшихся приблизиться к ее двери, отшвыривал с такой свирепостью, что они втыкались головой в сугробы, удаленные от кузницы не менее чем на восемь саженей. – Какой позор… – тихо бормотал Бранос. – Какой позор, претемные кошки! Какой непреходящий позор… У меня, у величайшего из магов – и это… Герцог Теодийский, хорошо поживший на этом свете – настолько, что, увы, даже сам признавал, что стал пожилым, – и отлично ухоженный, даже без учета стратегически грамотно выбранного освещения и великолепных навыков позирования, позволявших скрыть самые впечатляющие морщины, хмуро покосился на Браноса, но промолчал. Он помнил – такое забудешь, пожалуй, когда на попытку указать на великолепную физическую форму и относительно сносные (для альфы, разумеется) умственные качества он в ответ получал разъяренного некроманта. О бушевавшем по рождестве первенца урагане и трех неделях проливных дождей было сложено немало баллад, даже из соседних царств и княжеств прибывали, чтобы исследовать. «У меня! АЛЬФА!» – свирепствовал тогда Бранос. Не гамма, не дельта – проклятый альфа, который только на то и годится, чтобы размахивать мечом, а с помощи кувалды выковывать всего лишь грубейшие продукты. Альфа, которому не передашь все свои изысканные, утонченные, изощренные умения. Альфа, который только и может, что с бревном наперевес ломать и крошить. Какое счастье, что в свое время Тарнис, дабы избавиться от непрестанно нывшего, страдавшего так, словно весь его мир разрушился и демонстративно пестовавшего свою меланхолию Браноса, согласился на второй эксперимент. О как счастлив был Бранос Августус, когда после очередного цикла заклинаний и колдовства и по истечении срока чуть меньше расчетного ему на руки положили чудесного младенца, обещавшего стать красивейшим из омег! Тарнис тогда по обыкновению прятался в кузнице добрых две недели, а свекор, величайший из смиренных, политик из политиков, понесся в столицу, чтобы лично вытрясти из короля посольство в Раиме. Это была жуткая дыра, находившаяся на расстоянии в четыре тысячи верст – неоспоримое и единственное ее достоинство, неожиданно оказавшееся как нельзя кстати, потому что выносить хвастовство Браноса более двух часов было ему просто невозможно, и даже не спасало то, что внук-омега действительно был прекрасен. Внук-альфа тоже обладал отличной внешностью, рос как на дрожжах, набирал силы, словно питался эликсирами, и никогда, даже в самые неловкие годы, когда подросток за считанные месяцы прибавлял несколько ладоней роста и поэтому терял способность ловко управлять телом, не терял превосходной сноровки. Фехтовать – пожалуйста. Лыжи – с удовольствием. Лошади – с лошадями проблема, эти твари не любили, как выясняется, не только некромантов, но и их детей, что распространялось как на младшенького, любимого – златовласого, голубоглазого, прекрасного до замершего дыхания, до слез на глазах Схизантуса, так и на старшенького, тоже блондинистого, тоже с голубыми глазами, ценимого и любимого тоже, но – альфы Гарциниуса. Альфа Теоди-Бранос Гарциниус помогал полковнику Гейрунду в тяжелом деле подготовки Теодийского поместья к новогодним весельям. Что, собственно, и наблюдал Бранос Августус. Каковые наблюдения, собственно, и привели его в сие мрачное расположение духа. Надо же – Гарциниус не магией ворочал толстенные бревна, а вполне себе руками. Он не с использованием магии поднимался на платформу, предназначенную потом быть сценой, а впрыгивал на нее. Он буквально вчера едва не заснул на уроке интегративной магии, потому что до этого всю ночь танцевал с местными юнцами рядом с кабаком, а до этого прогулял занятия по кумулятивным, деструктивным и инертным заклинаниям, потому что сначала сбежал за Тарнисом на ярмарку по соседству, а потом удрал на охоту с Теодийскими егерями. Бранос тогда едва не схватился за кнут, чтобы выпороть его: где видано-то, что сын некроманта совершенно ничего не только в некромантии не смыслит, но и даже в бытовой магии особенно не соображает. И только нежный и кроткий (примерно так же, как и король-даровавший-жизнь, змей из змеев Ралинд Адельгиз) омега Схизантус избавил несчастного Гарциниуса от такой несчастной судьбы. – Папочка, – своим несказанно прекрасным голосом пропел он и взмахнул роскошными, очень искусно подкрашенными и подвитыми ресницами, – папочка, прошу вас, не сердитесь на братика. – Ах… – только и смог вздохнуть Бранос Августус. – Дитя мое… Моя ты радость. Он прижал Схизантуса к себе и тяжело вздохнул. – Так я пойду? – застенчиво ковыряя пол сапогом, пробасил пристыженный Гарциниус. – Куда? – С Ахбертом в соседнюю волость. Там волки из Альбсана забрели, не наши серые, а черные, они крупней. Очень много овец уже порезали и даже нескольких волков положили. – Оборотни? – оживился Бранос. Гарциниус хотел было что-то ответить, но передумал и беспомощно посмотрел на Схизантуса: что отвечать-то? Тот зловеще округлил глаза, затем поднял брови, свел глаза к переносице и сморщился. – Не думаю, – напряженно глядя на брата, медленно ответил Гарциниус. Схизантус лучезарно улыбнулся ему и спрятал лицо на груди папочки. Бранос Августус бережно погладил тщательно накрученные локоны сына и блаженно вздохнул. Гарциниус воспользовался этой паузой и сбежал. Ахберт подтвердил, что волки, конечно, были черными, но они всего лишь та альбсанская стая, которая только походит на неуязвимых анойских, так что ни господину Августусу, ни младшему господину Схизантусу там вообще нечего было делать, а вот младший господин Гарциниус показал себя героем, чуть ли не голыми руками задушил троих экземпляров – вот шкуры. Пытаясь сохранить остатки надежды, Бранос применил все возможные, все известные ему методы диагностики, но ответ получал один и тот же – обычные псовые, ничего незаурядного. А довольный собой Гарциниус уже отплясывал на площадке рядом с кабаком, да еще и куртку скинул и в рубашке рукава закатал по самые плечи, чтобы все видели его мускулистые предплечья со свежими ранами от когтей. По свежевыпавшему снегу носился позор величайшего из некромантов и несчастнейшего из отцов, обутый в зимние сапоги, обтянувший задницу в теплые штаны, но по своему обыкновению избавившийся от куртки и закатавший рукава рубашки так высоко, как можно, и делал все, что угодно, чтобы нанести самолюбию папы Августуса еще одну рану Он мог, к примеру, воспользоваться магией, чтобы перенести доски с одного места на другое – учили ведь левитационное заклинание, которое разработал и которым чрезвычайно гордился Августус, но вместо этого взвалил на плечи и, радостно смеясь, потащил на новое место. На нем едва не повис кухонный мальчонка, трепеща всем омежьим естеством и жадно пожирая его глазами. И Гарциниус, этот позор семьи, подхватил нахалюгу, усадил себе на плечо и пошел отплясывать непонятно что. – Катастрофа, – выдохнул Августус и опустился в кресло напротив Теоди. Тот подозрительно прищурился и отодвинулся, ожидая очередного взрыва эмоций, но когда оного не последовало в течение пяти минут, смог расслабиться. – По крайней мере, супруга найдет без особых проблем, – пробормотал Теоди. – Отличная внешность, покладистый характер, совершенная неспособность на самостоятельные решения, Ралинд за него даже своих отдаст. – Как бы еще сделать так, чтобы наследовал Схизантус, – огрызнулся Августус, наливая себе кофе. – А ему отстегнуть приданого и отправить в столицу. Теоди подозревал, что его венценосный кузен едва ли бы пришел в восторг от такой перспективы: не только от совершеннолетнего деточки не избавился, да еще и нового на свою голову заимел, – но предположил, что именно это и влияло на решение Августуса. Как ни крути, а ничто не радовало его более, чем возможность уязвить Ралинда Адельгиза в самую печенку. Лакеи принесли почту и отдали ее герцогу Теоди. – Хм, Кандзиорра, – Теоди отставил чашку и взял первое письмо сверху. – Да не из младших, а герцог. Его первенец, кстати, уже полковник. – Папенька даже не поморщился, покупая ему чин. Хотя если бы звания продавал я, то содрал бы с него тройную плату, потому что другого такого тупицу долго придется искать, – прокомментировал Августус, с удобством устроившийся в кресле. – Желает оказать мне и тебе свое почтение. Жаждет прихватить старшенького и второго по счету, чтобы и далее дружить семьями. Теоди и Августус долго смотрели друг на друга. – Годовое жалованье полковника смех один, тебе ли от твоего хахаля не знать, – поморщился Августус – Но годовой доход Кандзиорры даже при нынешнем его бездарном управляющем более чем внушителен. – Я слышал, что они двух младших на такие суммы в столицу вывезли, что годовому доходу не менее трех лет нужно, чтобы оправиться. – Но от них избавились. Таким образом, маркиз и граф Кандзиорры. Каждый удовлетворительно привлекателен, в меру глуп. Младший скорее сойдет для приграничных крепостей, старший тоже едва ли сверх этого прыгнет, так что в столице им не жить. А так – поблизости будут. – Теоди кивнул. – Приглашу. Он загнул правый нижний угол и отложил письмо. – Герцог Фоарнский. Жаждет воочию лицезреть великого и недосягаемого Браноса Августуса. – Не он ли называл тебя лет этак тридцать назад тощим кротом, дорогой сын? – кротко улыбаясь, спросил Теоди. – А не тебя ли он называл накрашенным червяком, дорогой папа? – лучезарно улыбаясь в ответ, полюбопытствовал Августус. – Не тебя ли он желал видеть гниющим в клетке для собак на центральной площади? – продолжал допытываться Теоди. – Ты что-то такое проделал с его освежающими пастилками. – Средство для метеоризма. Наложено дистанционно. – Гордо ответил Августус. – Действует до тех пор, пока не будет потреблено средство против метеоризма того же автора. А оно стоит очень много. В зависимости от моих отношений с покупателем может даже оглушающе много стоить. В его случае – душеуничтожающе много. – А теперь он желает не только лицезреть тебя, но и представить своего сына. Даже приложил медальон. – Теоди взглянул на портрет внимательнее, артистично выронил медальон и приложил ко лбу руку – аккуратно, чтобы не осыпалась пудра. Заинтересованный Бранос щелкнул пальцами. Медальон слевитировал ему в руку, Бранос посмотрел на портрет, поморщился, пожал плечами и бросил медальон на столик. – Если Фоарна отправить послом куда-то, то мальчонку можно будет превратить во что-то нормальное, – предположил он. – Надежда не слишком велика, но с нынешним поколением выбирать не приходится. Теоди кивнул и загнул правый нижний угол. – Вдовый омега Брунбрен и сын его, альфа Аурелиус-Аугустус-Аметистус, – медленно прочитал он имя следующего адресанта. Затем он медленно поднял письмо и ухватился за верхний левый угол, показывая таким образом, что желает отказать этому Брунбрену с сыном ААА. Но Бранос вскинул палец и быстро подошел к одной из книжных полок, схватил толстый том, переплетенный в темно-зеленый бархат, и, полистав немного, начал читать. – Брукбракс, Брумбран, а, вот. Брунбрен. Пра-правнук двадцать второго графа Брамтра и внук приемного сына короля Крануса Четвертого. Вдовец банкира Брунбрена… – Бранос присвистнул. – Оборот королевского банка Брунбрена составляет от шестнадцати миллионов в год. – Оборот, дорогой сын, – скептически заметил Теоди, при этом крепче берясь за правый нижний угол. – Не личный доход. – Был обручен с омегой Беаутикусом, младшим сыном барона Феллайского. Приданое – полтора миллиона. – Ага… – многозначительно протянул Теоди. – Есть ли портреты? Бранос цыкнул, покачал головой и поставил том на место. – Подозрительно, – сделал он вывод. – Насколько я помню, в этом ежегоднике есть даже физиономия второго Сульрика, а уж он страшнее торрийской язвы. – Но на портрете он выглядел где-то даже пристойно. – Теоди задумался. – С другой стороны, дальний потомок приемного сына короля, сын банкира. Велика вероятность, что он будет целовать землю, по которой ступает нога нашего мальчика. Все же сын маркиза. – И лучшего некроманта в истории королевства! – гордо вскинул голову Бранос. – Ага. То есть последнее издание истории отечественной магии ушло в печать в твоей редакции? – вежливо уточнил Теоди, загибая правый нижний угол письма и кладя его к предыдущим. Затем последовали два письма, которым Теоди после долгих обсуждений с Браносом загнул левый верхний угол, еще письмо с загнутым правым верхним (то есть приглашение, но на завтрак где-нибудь в середине следующей недели), еще два письма с загнутыми правыми нижними углами. – Знаешь ли, дорогой сын, – меланхолично произнес Теоди. – Когда я… против моей воли и вопреки удручающе пустой мошне моего папеньки оказался одним из самых завидных женихов на этом рынке, даже мое внимание было облагодетельствовано куда более многочисленными кандидатурами. Ах, какое было время… я был юн, и королевский двор был полон великолепных кандидатур… Теоди вознес очи горе и принялся рассеянно поглаживать многочисленные перстни. – Да-да, королевский двор всегда был под завязку набит альфами, а пристойного омегу уже тогда было не сыскать, – огрызнулся Бранос, внимательно прислушиваясь. – На меня охоту открыли омеги, – оскорбленно уточнил Теоди. Бранос торжествующе посмотрел на Теоди и на цыпочках поспешил к двери. Теоди умудрился одновременно следить за Браносом, выглядывавшим из-за двери, и налить себе еще кофе. – Может, вишневого ликера? – предложил сияющий Бранос. – Нет-нет, дорогой Августус, у меня от него изжога. – Теоди издал удовлетворенный смешок. – Ах как бы я хотел знать, что наш мальчик придумает, чтобы избавиться от этих идиотов. – Подумать только, этот законченный тупица Фоарн решил, что его непотребный отпрыск может претендовать на внимание моего Схизантуса. – Бранос негодующе фыркнул и решительно направился к бару, в котором Теоди держал самые разные настойки и вина – все для гостей, потому что в последние годы пищеварение его самого выдерживало только два глотка игристого вина не чаще раза в месяц. – Наш мальчик покажет им, на что они годны! Омега Схизантус, который, как правильно предполагали Бранос и Теоди – первый потому что сам поступил бы именно так, а второй потому что не сомневался в омежьем коварстве внука, действительно прятался под дверью и подслушивал разговор людей, от которых зависело его будущее. Когда подслушивать дальше оказалось бессмысленно, он тихо (как сам думал) отошел от двери и поспешил вниз. Выскочив на крыльцо, Схизантус замахал руками. Гарциниус, только что ухвативший ящик с инструментами, чтобы отнести его в мастерские, увидел его на крыльце и нахмурился. – Погоди-ка, – озабоченно сказал он и всунул ближайшему слуге в руки ящик. Слуга крякнул и рухнул в снег, затем попытался встать и с кряхтением поднять ящик, ругнулся и оставил его в снегу. Гарциниус же скорым шагом шел к Схизантусу. – Они там письма читают, – замогильным голосом сказал тот. – Опять? – беспокойно глядя на него, спросил Гарциниус. – Их там шестнадцать было, – расстроенно оттопырив губу, признался Схизантус и тяжело вздохнул. Гарциниус растерянно смотрел на него и страдал вместе с ним. Глаза Схизантуса были полны слез, и Гарциниус чувствовал, как щиплет его глаза; грудь Схизантуса сдавливал обруч отчаяния, и Гарциниусу тоже было тяжело дышать. – Что-нибудь да будет, – сурово произнес он. Схизантус выжидающе смотрел на него. Гарциниус шумно выдохнул и кивнул головой. Схизантус удовлетворенно улыбнулся и поманил его пальцем. Бранос Августус, лучший некромаг королевства и гордый отец, отошел от окна. – Я очень хотел бы знать, что придумал мой мальчик, – с нежностью произнес он, глядя на спину Гарциниуса, скоро шагавшего, почти бежавшего в сторону мастерских. – Спроси у него, – процедил Теоди. – Если твой мальчик пошел в моего мальчика, ты узнаешь от него самую малость. Если же он решит во всем походить на тебя, то ты не узнаешь ничего, пока это не совершится. – Мой мальчик не признается, пока не будет уверен, что избавился от этого тупицы Фоарна раз и навсегда, – гордо заявил Бранос. – Думаю, наш милый Схизантус избавится и от этого ААА с таким же удовольствием, – подтвердил Теоди, пряча удовлетворенную улыбку за чашкой кофе. – Мне никогда не нравились эти банкирские выскочки. Ужин перед первым из четырех благословенных вечеров был полон тайн, добрых улыбок и хорошего настроения. Маркиз Теодийский Тарнис восседал по правую руку от папа́, все еще распаренный после ванны, благоухающий ароматными маслами и благоговейно взирающий на удивительно благодушного супруга, Браноса Августуса, сидевшего напротив. Герцог Теодийский решил обременить свой организм удвоенным количеством алкоголя и уже второй час цедил красное вино из внушительных размеров бокала. Полковник Гейрунд сидел справа от Тарниса и блаженно улыбался герцогу Теодийскому. Юный и прелестный Схизантус сидел слева от папы Браноса и лучезарно улыбался то сидевшему напротив отцу, то деду-герцогу. – Гарциниус обещал ведь прибыть к ужину, – тихо спросил у Схизантуса отец его Тарнис. Схизантус кротко опустил глаза и покосился на Браноса. – Обещал, но не абсолютно достоверно. – Он тяжело вздохнул. – Ты ведь знаешь, как быстро заносит дороги на севере, да еще во время четырех благословенных вечеров. И вот опять метель начинается. Он наверняка где-то там. Тарнис задумчиво покачал головой. – Опять метель начинается, – подтвердил он. – Хорошо, что снега много. Весной землю хорошо вода пропитает. Он повернулся к Браносу. – Надо бы приглашения разослать всем этим… соседям, – покосившись на отца, предложил он. – Уже, – флегматично ответил герцог Теодийский, отставляя бокал. Словно растолковав это как приказ к действию, полковник Гейрунд постучал столовым ножом по бокалу. – Уважаемые присутствующие! – громко произнес он, вставая. – В этот замечательный вечер в преддверии не менее замечательного праздника я предлагаю поднять тост за такую чудесную возможность собраться нам всем в кругу нашей чудесной семьи… – Полной блестящих ораторов, – процедил, почти не разжимая губ, Бранос и оскалился в ответ на угрожающий взгляд герцога Теодийского. Схизантус старательно сдерживал смешок. Тарнис, маркиз Теодийский, прятал ухмылку за бокалом. Полковник Гейрунд, то ли из упрямства, то ли по наитию не замечавший, этого продолжил: – У нас всех есть эта чудесная возможность поддержать каждого из членов нашей замечательной семьи и показать ему, как много он значит для нас. И правда, без любого из нас не было бы этой возможности тихо порадоваться уюту и теплу семейного очага и взглянуть в будущее с желанием и дальше жить хорошо. – А также тихо, мирно и уютно, – подхватил Бранос. – Какой чудесный тост! В столовую ввалился Гарциниус, сбросил полушубок у камина и затряс головой, избавляясь от снега. – Чисты дороги? – спросил Тарнис, – К утру опять заметет, – ответил Гарциниус, тяжело опускаясь на стул рядом с Гейрундом и притягивая к себе блюдо с жарким. – Хорошо, что продукты уже днем доставлены. Ближе к рассвету снова начнут подъезды чистить. Схизантус выжидающе смотрел на него. Гарциниус широко улыбнулся отцу Тарнису; его улыбка померкла, когда он поймал не очень дружелюбный взгляд папы Августуса. Она окончательно испарилась под скептическим взглядом деда Теоди. Гарциниус пожал плечами, схватил графин с вином, плеснул в бокал и залпом осушил его. Схизантус выжидающе смотрел на него. Гарциниус осторожно осмотрелся, убедился, что все заняты либо вином, либо едой, и подмигнул ему. Схизантус торжествующе улыбнулся и подхватил пареную капусту на вилку, и сразу же герцог Теодийский и Бранос Августус обменялись удовлетворенными взглядами. Как-то давным-давно само собой установилось, что вечера перед четырьмя благословенными неделями заканчивались рано, но и сами недели начинались едва ли не с рассветом. Это на смену лет можно было праздновать с вечера до утра, чтобы потом оставаться в постели до обеда, а благословенные недели начинались с рассветом и заканчивались с закатом. К счастью, зимние рассветы были делом поздним, чем в домохозяйстве Теоди пользовались с большой охотой. Первыми в хорошо натопленной столовой были, как правило, сам Теоди и полковник Гейрунд. Второй мог в любое время суток продемонстрировать хороший аппетит, а первый просто охотно составлял ему компанию. Следующим в столовую ворвался Бранос. За ним плелся крайне недовольный Тарнис. – Это обязательно и непременно нужно? – бубнил он. – С самого раннего утра? – Кандзиорры меняют два колеса в карете и собственные подштанники! – торжествующе воскликнул Бранос. – И вам доброго утра и с первой благословенной неделей, – осуждающе глядя на него, ответил герцог Теодийский, старательно размешивая в овсяной каше ягоды. – Все-таки и до нас добрались анойские волки! А управа на них одна-единственная – целевое воздействие амбипотентной и черной магии с искаженным вектором применения и одновременное возведение ловушки! Даже у меня это получилось не сразу, а наш мальчики смог! Да еще подчинил себе и заставил действовать по своему подчинению! – ликовал Бранос. – Для этого Схизантус как минимум должен был покинуть ванную комнату, – заметил Тарнис. Он втянул голову в плечи и покосился на Браноса, ожидая взрыва эмоций. Оного к счастью не последовало, столь велико было ликование его супруга. – Где дети, в конце концов? – Хлопнув ладонями по столу, решительно встал полковник Гейрунд. – Пусть мальчики отдыхают, – успокаивающе похлопал его по руке Теоди. – Наверняка резвились всю ночь. Гейрунд подумал, посмотрел в окно, кивнул, сел и потянулся за следующей колбаской. – Пойду подгоню, – заявил Бранос и умчался. Теоди закатил глаза. Гейрунд посмотрел ему вслед, но он в казарме и не такую суету видел, когда король прибывал на смотр. Так что он пожал плечами и вернулся к еде. Тарнис долго смотрел ему вслед, и выражение на его лице менялось от осуждающего к обреченному, а затем глупо-влюбленному. Бранос накинул на себя заклинание бесшумного передвижения и самую малость левитации: даже если каблуки не стучали по столу, доски все равно скрипели. И он подкрался к комнате младшенького, Схизантуса. По опыту в домохозяйстве все давно знали: если Гарциниус всем ожиданиям вопреки отирался дома, то делал он это или на кухне или поблизости с младшим братом. – И все-таки голубая или бирюзовая? – задумчиво говорил Схизантус. Дверь в его спальню была приоткрыта – ровно настолько, чтобы увидеть, что прелестник был все еще в утреннем платье, папильотки раскручены только наполовину, на полу ворохом валялась одежда, которую потом слуги будут не один час возвращать на место, и на нее бросал тень безропотно стоявший за Схизантусом Гарциниус. – Есть хочу, – жалобно протянул Гарциниус. – Голубая? – Схизантус приложил ленту к лицу. – Прыщ!!! Гарциниус потянулся и смахнул с зеркала соринку. Схизантус облегченно вздохнул. – Точно, бирюзовая, – решил он наконец и начал избавляться от остальных папильоток. Только взгляд его был направлен не на собственное изображение, а на нечто другое. – Хе, кандзиоррские слуги, – пробормотал Гарциниус. – Ты же сказал, что не раньше полудня доберутся. – Если шагом. А если бежали? – От волков? – прыснул Схизантус. – Это так забавно, но я не уверен, что желаю это видеть. Гарциниус помолчал, хмыкнул и угукнул. – Дед еще куда ни шло, а сын… дядя Гейрунд бы его даже ординарцем не взял. А другой вообще дурак дураком. Даже шпагу не вытянул. Бранос решил, что услышал достаточно и поспешил обратно. Оба брата повернулись к двери и переглянулись. Схизантус стукнул пальцем по правой створке зеркала, и оно снова начало показывать его изображение. – Я правда есть хочу, – еще жалобнее протянул Гарциниус. Схизантус покачал головой и щелкнул пальцами. Гарциниус безропотно протянул ему ленты, которые держал в руке. Через пять минут слуги распахнули дверь в столовую для торжественной процессии: впереди шествовал прекрасноликий, златокудрый, сияющеглазый Схизантус, облаченный в элегантное утреннее платье нежного розового цвета, и лучезарно улыбался всем присутствовавшим. Он подплыл к герцогу Теоди, который тут же заулыбался в ответ, чмокнул его в воздух рядом со щекой, затем подпорхнул к папе Тарнису, который обнял его и прижал к себе, и к умиленно смотревшему на него папе Августусу, который тоже обнял его. Гарциниус зевнул в дверях, затем буркнул «Доброе утро» и замер у буфета, выбирая, что бы себе положить. – Солонина очень хороша, – подсказал ему Гейрунд. – И сальце, сальце просто отменное. Гарциниус хмыкнул, кивнул и нагреб себе на тарелку кучу всего. Затем пришел слуга, доложивший, что герцог Кандзиорра и наследник задерживаются в пути по причине неожиданной поломки кареты и не мог бы его светлейшество посодействовать. Теоди распорядился послать за ними сани и подготовить комнату. – И баню вытопи и прачек подгони. Ночь в лесу не всякие нервы выдержат, а Кандзиорры не из смелого десятка. Пусть будут готовы как следует стирать их тряпки, – добавил Гейрунд. Теоди и Бранос обменялись взглядами, говорившими одно: как он был прав. Схизантус проследил за их взглядами, чуть поднял брови, но более никаких эмоций не высказал. – Пойду я, – сказал Гарциниус, ни к кому не обращаясь. – Этих… тех. – Он кивнул в сторону дороги, на которой предположительно сломалась карета Кандзиорр. – Надо бы проследить, чтобы поломанное в сохранности доставили. Тарнис тяжело вздохнул: ему явно не хотелось покидать теплую комнату и лишаться близости Браноса. – Да сам посмотрю. Или завтра вместе. Они пару дней всяко погостят, – успокоил его Гарциниус. Тарнис благодарно посмотрел на него и положил голову на плечо Августусу. За окном ярко светило солнце; где-то стучали молотки, где-то весело переругивались работники. В доме чистили, полировали, раскладывали и переносили с места на место, он был наполнен многими запахами и обещал еще больше. Еще четыре недели, а потом еще немного, и на смену старому придет новый год.