(Мой)недосягаемый Ли Феликс

***

Хенджин провел ночь в странном промежутке между лихорадочным возбуждением и полным оцепенением. Его руки, пахнущие скипидаром и акрилом, дрожали — не от усталости, а от внутренней тряски. В ушах снова и снова звучал тот тихий голос: «Не извиняйся... Мне просто показалось...» Что показалось? Феликсу показалось, что он специально хлопнул дверью? Что он ревнует? Или, может быть, показалось, что он, Хенджин, — навязчивый и странный тип, за которым нужно следить? Эта недоговоренность сводила с ума, превращая надежду в орудие пытки. Утром, придя в университет, он чувствовал себя солдатом перед битвой. В руках — папка с окончательными эскизами света для Юджин, отговорка и щит одновременно. Актовый зал, наполненный студентами-художниками, гудел, как улей: все готовились к жюри, скрипели мольбертами, спорили о тонах. Но Хенджин был вне этого потока. Он искал одну-единственную фигуру. Феликс пришел позже всех. Он вошел в зал, где уже шла установка декораций, в том числе и его фона. Блондин выглядел сосредоточенным и закрытым, как будто выстроил вокруг себя невидимую, но прочную стену. Его взгляд скользнул по залу, на секунду задержался на Хенджине, который замер у своего холста с кистью в руке, и так же быстро, без эмоций, отвел. Сердце Хенджина болезненно сжалось. Может, вчерашнее было просто вежливостью? А сегодня, на свежую голову, Феликс решил проигнорировать эту историю? Работа закипела с новой силой. Нужно было завершать фон, согласовывать последние детали с преподавателем. Юджин, энергичная и деловитая, то и дело подзывала его, чтобы уточнить момент. В эти минуты Хенджин мог, не скрываясь, наблюдать за репетицией. Он видел, как Чанбин, с лицом, омраченным вчерашним конфузом, пытался поймать момент для разговора. Он подходил к Феликсу во время пауз, что-то быстро говорил, жестикулируя. Феликс слушал, не перебивая, но его поза — скрещенные на груди руки, отставленная назад нога — кричала о глухой обороне. Потом он коротко кивал и отворачивался, возвращаясь к отработке своей сольной партии. Чанбин отходил, сжимая кулаки, и его взгляд, мрачный и тяжелый, находил Хенджина. Это был уже не просто взгляд соперника, а что-то личное, заряженное неприязнью. Хенджин выдержал его, не отводя глаз, впервые чувствуя не робость, а вызов. Он не отбирал Феликса, хотя желал этого. Он просто помог ему. А все остальное — проблемы Чанбина, которые он сам для себя выдумал. Перерыв объявили ближе к вечеру. Преподаватель по хореографии, Пак Бэкхён, устало махнул рукой: «Двадцать минут, последний рывок!» Феликс, весь в поту, направился к своему рюкзаку, но на полпути его перехватила Юджин с планшетом в руках. Она что-то показывала, тыча пальцем в экран, и жестом подозвала Хенджина. Тот, словно во сне, на ватных ногах подошел. — Вот, смотри, — говорила Юджин, — здесь, в кульминации соло, мы хотели бы вставить этот твой абстрактный переход из синего в золотой. Но я не уверена насчет скорости. Феликс говорит, что в этот момент он делает прыжок с разворотом, и свет может его ослепить. Они стояли втроем. Хенджин был так близко к Феликсу, что чувствовал исходящее от него тепло и запах — смесь пота, хлопка и чего-то сладковато-пряного, возможно, парфюма. Но влюбленный разум Хенджина отключился, включился профессиональный. — Нужно не вести луч, а залить всю сцену рассеянным светом, — сказал он, голос прозвучал на удивление твердо. Он взял планшет у Юджин, чтобы показать эскиз. — Вот так. Не луч, а волна. Он не ослепнет, он будет в центре сияния. Это подчеркнет момент парения. Феликс наклонился к планшету, чтобы лучше видеть. Его плечо почти касалось плеча Хенджина. — Ага, — задумчиво протянул он. — Да… Это… красиво. Хенджин поднял глаза и увидел, что Феликс смотрит не на эскиз, а на него. Взгляд был оценивающим, но без вчерашней настороженности. Скорее, заинтересованным. — Ты всегда так продумываешь детали? — спросил Феликс. Вопрос был простой, рабочий, но прозвучал он как-то по-особенному, без привычной дистанции. — Только когда это важно, — выпалил Хенджин и тут же покраснел, осознав двусмысленность. Уголок рта Феликса дрогнул, будто он с трудом сдерживал улыбку. Юджин, ловко подхватив планшет, сказала: «Отлично! Я все перенастрою!» — и исчезла, оставив их практически наедине в шумном зале. Неловкая пауза снова повисла между ними, но на этот раз она была иной — не леденящей, а трепетной, живой. — Спасибо, — снова сказал Феликс, на этот раз глядя ему прямо в глаза. — За вчерашнее и за сегодня. Ты правда вкладываешь душу в этот фон. Он… — Феликс обернулся, взглянул на огромный холст, где синие и серые тона города постепенно переходили в легкие, почти воздушные мазки золота и охры в той части, что соответствовала его соло. — Он передает чувство. Одиночество в толпе и… потом прорыв. Хенджин замер. Это было именно то, что он вкладывал, о чем даже сам себе боялся признаться. Феликс увидел. Понял. — Танцы… — с трудом начал Хенджин, ломая ком в горле. — Танцы — это ведь тоже про это. Про чувства, которые нельзя выразить словами. Феликс медленно кивнул. Его защитная стена дала трещину, и сквозь нее проглянула усталость и что-то уязвимое. — Иногда кажется, что только так и можно. Слова… они такие ненадежные. Их можно не так понять. Он произнес это так, будто говорил не только в принципе, а о чем-то конкретном. Их взгляды встретились, и в воздухе снова запахло недоговоренностью, но на этот раз — общей. Из-за кулис вышел Чанбин. Он остановился, увидев их. Его лицо исказила гримаса, которую он тут же попытался скрыть под маской безразличия. Но было поздно. Хенджин увидел в его глазах четкое, ясное осознание: что-то изменилось. Феликс, следуя его взгляду, тоже обернулся. Его лицо снова стало каменным, закрытым. — Мне нужно размяться перед финальным прогоном, — сказал он, кивнув Хенджину, и направился к центру зала, нарочито не глядя на Чанбина. Чанбин же, вместо того чтобы отойти, медленно направился к Хенджину. Он остановился перед холстом, сделав вид, что изучает работу. — Интересная техника, — произнес он, не глядя на автора. — Очень… эмоционально. Прямо все кипит. Такие… навязчивые идеи. Хенджин почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он положил кисть. — Искусство тем и ценно, что каждый видит в нем свое, — спокойно ответил он, удивившись собственной выдержке. — Кто-то — кипение эмоций, а кто-то — просто цвет и форму. Чанбин наконец повернул к нему голову. Улыбка на его лице была холодной и недоброй. — Остроумно. Только знаешь, иногда за навязчивыми идеями стоят навязчивые люди. И им лучше держаться подальше. Не все хотят быть чьим-то вдохновением, особенно если вдохновение это пахнет отчаянием и слежкой. Это был прямой выпад. Хенджин сжал кулаки, но голос его не дрогнул. — Я здесь, чтобы делать свою работу. И, кажется, я ее делаю хорошо. Остальное — не твоя забота, дружище. — Феликс — мой друг, — шипящим шепотом бросил Чанбин, сделав шаг вперед. — Я знаю его дольше. Я знаю, что для него лучше. И такие, как ты, со своими дурацкими картинами и подслушанными разговорами, ему не нужны. Ты вчера испортил все одним своим дурацким побегом. Это ударило в самое больное. Но вместо того чтобы сжаться, Хенджин распрямился. Слова Джисона о том, что его выход «мог быть кстати», вдруг обрели вес. — Если я все испортил, то почему он с тобой сейчас не разговаривает? — тихо, но отчетливо спросил Хенджин. Чанбин замер. Его глаза расширились от ярости и, как ни странно, от растерянности. Он не нашелся что ответить. В этот момент из динамиков раздался голос преподавателя, призывающий всех на финальный прогон. Чанбин, бросив на Хенджина последний убийственный взгляд, резко развернулся и ушел. Хенджин остался один, прислонившись к своему холсту. Его колотила дрожь. Он только что в открытую сказал то, что хотел и о чем думал. Это было страшнее и реальнее любых его фантазий. Но также было и освобождением. Он подал голос. Перестал быть тенью. Вечерний прогон прошел на одном дыхании. Хенджин, стоя за кулисами рядом с Юджин и пультом, затаив дыхание, наблюдал. Когда зазвучала музыка для соло Феликса и свет, согласно их задумке, сменился с холодного на теплый, залив сцену той самой «волной» золота, случилось чудо. Феликс, казалось, растворился в свете, а потом родился из него. Его танец был не просто техничным, он был пронзительным. И глядя на это, Хенджин понял, что даже если ничего между ними не будет, этот момент — когда его искусство стало частью искусства Феликса — уже навсегда останется внутри него. Это было больше, чем он мог когда-либо надеяться. После прогона, когда все расходились уставшие, но довольные, Феликс, проходя мимо, замедлил шаг. Он был все еще в танцевальной одежде, на лбу блестели капельки пота. — Получилось, — просто сказал он, и в этом одном слове была благодарность, признание и что-то вроде общего секрета. — Да, — смог только выдохнуть Хенджин. Феликс кивнул и пошел к выходу. Но на пороге зала он снова обернулся, уже во второй раз за день. — Завтра, — сказал он. — У нас последняя генеральная репетиция. Если будет время… можешь посмотреть, как свет ляжет в динамике. На свежий взгляд. И не дожидаясь ответа, скрылся в коридоре. Хёнджин стоял, прижав ладони к горящим щекам. Это было не «показалось». Это было приглашение. Нерешительное, осторожное, но настоящее. И завтра ему предстояло сделать новый шаг. Уже не бежать, а подойти. Хёнджин стоял, словно вкопанный, еще несколько минут после того, как дверь закрылась за Феликсом. Слова «можешь посмотреть» эхом отдавались в его черепе, смешиваясь с гулом уходящих студентов и скрипом отодвигаемых стульев. «Можешь посмотреть». Не «приходи», не «нужна твоя помощь», а именно «можешь посмотреть». Это оставляло ему выбор, пространство для отступления, но и взваливало всю ответственность на его плечи. Прийти — значит показать, что он хочет быть там. Не прийти — подтвердить все подозрения Чанбина о своем желании оказаться ближе к Феликсу. Он собрал свои кисти, чувствуя, как усталость накрывает его тяжелой, но приятной волной. Страх никуда не делся, он сидел холодным комком под ребрами, но поверх него уже струилось новое, незнакомое чувство — не облегчение, а скорее сосредоточенная решимость, как у хирурга перед сложной операцией. Хенджин провел линию, пересек некую невидимую границу между ним и Феликсом. Теперь пути назад не было.

***

Вечером в своей комнате в общежитии он не мог сосредоточиться на последних штрихах к эскизам для жюри. Вместо этого он листал старые зарисовки в блокноте. Среди набросков интерьеров и портретов одногруппниц вдруг, как укор, проступили несколько страниц. Нечеткие, скомканные линии, пытавшиеся уловить движение, изгиб спины, взмах руки. Это были его первые эскизы… Первое осознание подступающих чувств. Он закрыл блокнот, чувствуя жар на лице. Это было доказательство. Неоспоримое. Он не просто влюбился с первого взгляда — он влюблялся постепенно, наблюдая, впитывая, и это чувство проросло сквозь все слои его жизни, как корень сквозь асфальт. Раздался стук в дверь — резкий, нетерпеливый. Хенджин вздрогнул. Перед ним стоял Джисон, с лицом, выражавшим крайнюю степень любопытства. — Ну? — спросил он, вваливаясь в комнату и плюхаясь на кровать. — По всему универту слух ползет. Что ты там такое сказал Чанбину, что он после репетиции чуть ли не стенку на кухне в общежитии пробил? Хенджин оторопело уставился на друга. — Какой слух? Я ничего особого не говорил. — Ну да, ну да, — Джисон фыркнул. — Ага. Просто «ничего особенного», из-за чего главный качок танцевального ходит как раненый бык. Говорят, ты при всех поставил его на место. При Феликсе. Хенджину стало не по себе. Он не хотел быть героем сплетен. Он хотел тишины и возможности разобраться в своих чувствах. — Я не «ставил его на место», — устало сказал он. — Он сам лез. Сказал, что я навязчивый и что Феликсу такое не нужно. А я спросил, почему тогда Феликс с ним не разговаривает. Джисон присвистнул. — Ох, прям в сердце. Братан, да ты опасный. Тихий, скромный художник, а бьешь точно в больное. Респект. — Он помолчал, потом добавил уже серьезнее: — Но будь осторожен. Этот Чанбин — не просто ревнивый баран. У него характер… взрывной. И связей много. Он может напакостить. — Что он может сделать? Испортить мой холст? — Хенджин попытался сказать это с пренебрежением, но внутри снова похолодело. — Хуже, — мрачно сказал Джисон. — Может настроить против тебя других. Распустить грязные слухи. Устроить так, что твою работу для выступления забракуют в самый последний момент. Он не глупый. Он злой. Предупреждение друга легло поверх страха тяжелым свинцовым грузом. Но странным образом оно же и закалило решимость Хенджина. Если Чанбин действительно видел в нем угрозу, значит, он был прав. Значит, его присутствие что-то значило. — Я буду осторожен, — пообещал он. — Но отступать не собираюсь. Джисон ушел, оставив его наедине с тревожными мыслями. Хёнджин подошел к окну. Ночь была ясной, за окном горели огни университетского городка. Где-то там, в другом корпусе, возможно, сейчас был Феликс. Что он думал? Что значило это «можешь посмотреть»?

***

Утро перед генеральной репетицией было нервным и разрозненным. Хенджин сдал последние работы по живописи, отмахался от вопросов преподавателя о «некоторой излишней экспрессивности мазка» и почти бегом направился к актовому залу. Он чувствовал себя непрошенным гостем, шпионом, который явился не по делу. У него не было официальной причины быть здесь сегодня. Зал был полупуст. На сцене монтировали последние декорации. Его фон уже висел, огромный и немного чужой под софитами. Юджин, увидев его, радостно помахала рукой. — Идеальное время! Сейчас как раз будем пробовать свет на полную мощность с движением. Приходи, подскажешь, если что! Его спасение пришло, как всегда, в лице дочери директора. Он с облегчением кивнул и направился к пульту, чувствуя, как с него словно сняли клеймо «посторонний». Через десять минут начали собираться танцоры. Феликс вошел одним из последних. Он выглядел сосредоточенным, почти отрешенным. Его взгляд скользнул по залу, нашел Хенджина у пульта и на секунду задержался. Ни кивка, ни улыбки — лишь едва уловимое изменение в выражении, будто он что-то подтвердил для себя. Затем он направился разминаться в угол. Чанбин пришел следом. Он сразу же увидел Хенджина. На его лице не было ни ярости, ни презрения. Было холодное, расчетливое равнодушие, которое пугало куда больше. Он что-то задумал. Генеральная репетиция началась. Хенджин, стоя рядом с Юджин, погрузился в работу. Он следил за тем, как свет ложится на движущиеся фигуры, делал пометки, шепотом предлагал корректировки. Это был его язык, его территория, и здесь он чувствовал себя уверенно. Во время прогона сольной партии Феликса, где он выполнял прыжок с разворотом, случилось непредвиденное. Один из подвижных софитов, закрепленный на штанге, вдруг резко дрогнул и наклонился. Луч света, резкий и слепящий, вместо того чтобы бить в центр сцены, ударил прямо в лицо Феликсу, который в этот момент прыгнул. Феликс, ослепленный, инстинктивно закрыл лицо рукой, приземлился неуклюже, лодыжка подвернулась, и он тяжело рухнул на колени. В зале повисла гробовая тишина, прерванная лишь сдавленным стоном. Все замерли. Хенджин почувствовал, как у него похолодели руки. Его взгляд тут же метнулся к пульту. Юджин в ужасе смотрела на экран, ее пальцы бегали по кнопкам. Софит был не с ее канала. Это была другая линия, за которую отвечал какой-то парень с инженерии. Но взгляд Хенджина поневоле нашел Чанбина. Тот стоял в стороне, на его лице было притворное беспокойство, но в глазах — ледяное спокойствие. Он смотрел не на упавшего Феликса, а на Хенджина. И в этом взгляде было послание: «Видишь, что бывает с теми, кто лезет не в свое дело? Страдают другие». Хенджин забыл обо всем. Он перепрыгнул через кабели и бросился к сцене. Феликс уже пытался подняться, хмурясь от боли. Преподаватель и несколько человек уже окружили его. — Все в порядке, просто ослепило, — сквозь зубы говорил Феликс, отмахиваясь от помогающих рук. — Нога… в порядке… Но он припадал на левую ногу. — Нужен лед, — услышал Хенджин свой собственный голос, твердый и четкий. — И надо смотреть голеностоп. Это мог быть надрыв. Все взгляды устремились на него. Феликс поднял голову. Боль и досада в его глазах смешались с удивлением. — Я… Я схожу в медпункт, принесу, — быстро сказал Хенджин и, не дожидаясь ответа, развернулся и побежал. Он мчался по пустым коридорам, сердце колотилось не от бега, а от смешанных эмоций. Он был почти уверен, что это не случайность. И эта уверенность придавала ему сил. Хенджин не просто бежал за льдом. Он бежал, чтобы помочь ему. Когда он вернулся с пакетом со льдом и эластичным бинтом, Феликс уже сидел в кресле за кулисами, сняв кроссовок. Его лодыжка слегка опухла и покраснела. Преподаватель хмурился. — До жюри три дня. Это катастрофа, — бормотал он. Хенджин молча опустился на колени перед Феликсом. Он чувствовал на себе его взгляд, тяжелый и вопрошающий. — Дай я, — тихо сказал Хенджин. — У меня младший брат занимался футболом, я назаматывал этих бинтов километры. Феликс после секундной паузы кивнул. Хенджин осторожно, с холодными от волнения пальцами, приложил лед, завернутый в полотенце. Подержав его прижатым к ноге несколько минут, начал бинтовать голеностоп. Он делал это профессионально, уверенно, сосредоточившись на деле, а не на том, что касается кожи Феликса, теплой и чуть влажной. — Спасибо, — тихо сказал Феликс. И после паузы тихо и смущенно добавил: — Ты сегодня пришел… — Да, — ответил Хенджин, не поднимая глаз, закрепляя конец бинта. — Ты сказал «можешь прийти». Я мог. Наступила пауза, наполненная шумом из зала, где пытались выяснить причину поломки софита. — Кажется, кто-то очень не хочет, чтобы этот спектакль состоялся, — горько произнес Феликс, глядя на свою перебинтованную ногу. Хенджин наконец поднял на него глаза. — Нет. Кажется, кто-то очень не хочет, чтобы ты состоялся. Или чтобы кто-то был рядом, когда ты это делаешь. Он сказал это прямо, глядя в золотисто-карие глаза, в которых отражалось его собственное серьезное лицо. Маска окончательно упала. Не осталось ни тайного обожания, ни робости. Была только голая правда ситуации. Феликс замер, изучая его. Боль и досада в его глазах постепенно сменились сложной, нечитаемой эмоцией. — Почему? — спросил он наконец. Вопрос висел в воздухе. Почему кто-то не хочет? Или, может быть, почему ты здесь? Хенджин глубоко вдохнул. Его сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу. — Потому что ты свет, — выдохнул он, и слова, годами копившиеся внутри, вырвались наружу тихим, но абсолютно четким признанием. — А некоторые люди могут существовать только в тени других. И ненавидят все, что может их осветить. Он говорил о Чанбине. Но в этих словах была и его собственная правда. Он тоже был тенью. Но он выбрал другую сторону — не ненавидеть свет, а тянуться к нему, пытаться запечатлеть его на своем холсте. Феликс смотрел на него, не отрываясь. Его лицо было бледным от боли, но глаза горели. Он что-то понимал. Чтал между строк. — А ты? — спросил он так же тихо. — Ты тоже боишься света? Хёнджин покачал головой, не в силах отвести взгляд. — Нет. Я боюсь обжечься. Но это того стоит. Они сидели так, в тишине за кулисами, пока вокруг кипела суета из-за несчастного случая. Мир сузился до пространства между двумя креслами. В этот момент не было ни конкурса, ни Чанбина, ни страха. Было только это признание, висящее в воздухе, и перебинтованная нога, которая больно пульсировала, напоминая о хрупкости всего, что только что начало рождаться. Феликс медленно, очень медленно улыбнулся. Это была не его обычная, солнечная улыбка, а что-то усталое, печальное и невероятно теплое. — Знаешь, — сказал он, — иногда, чтобы что-то почувствовать по-настоящему, нужно сначала получить синяк. Или растяжение. Он имел в виду ногу. Но Хенджин понял его гораздо шире. Их взгляды снова встретились, и на этот раз в них не было вопросов. Было понимание. Хрупкое, едва заметное, но настоящее. Подошедший преподаватель прервал этот момент, начав говорить о переносе репетиций и вызове врача. Хенджин встал, отойдя в сторону. Его миссия была выполнена. Уходя из зала, он почувствовал на спине тяжелый взгляд. Чанбин стоял в дальнем проходе. Его план, если это был план, сработал лишь отчасти. Он причинил боль Феликсу. Но он же невольно сблизил их, заставил говорить начистоту. И в глазах Чанбина Хенджин прочитал новую эмоцию — не просто злость, а щемящую, бессильную ярость. Он проиграл этот раунд.

***

На улице Хёнджин вдохнул холодный воздух полной грудью. Он больше не был тенью. Он был тем, кто подбежал, принес лед и забинтовал рану. Он сказал то, что чувствовал. И его не сожгли. Его… услышали. До выступления оставалось три дня. И они обещали быть самыми долгими и тревожными в его жизни. Но теперь он знал, что будет на них. Не убежит. Потому что в этой битве, какой бы она ни была, он наконец-то обрел свое оружие — не острый язык или кулаки, а тихую, непоколебимую правду своих чувств и умение быть рядом, когда это нужно.