яблоня цветёт после зимы

      Мо Жань был похож на злую, дворовую псину.       Частично это была правда. Детство он провел на улице, а после и вовсе в клетке, словно животное, характер у него был вспыльчивым, а укусы ядовитыми, на поведение и вовсе постоянно жаловались.       Мо Жань был большим, домашним хаски.       Одного взгляда Чу Ваньнина хватало, чтобы успокоить разбушевавшегося зверя, который сразу же понуро садился рядом и грустно скулил. Мо Жань ластился к протянутой ему руке, вилял хвостом перед хозяином в надежде получить один маленький поцелуй.       Чу Ваньнин отдал бы ему все поцелуи, отдал бы все о чем Мо Жань попросил. В конце концов, Чу Ваньнин уже отдал ему свою душу.       Мо Жань ведёт подушечками своих пальцев по линии одного из шрамов Ваньнина, едва касаясь кожи. Он спит, дышит медленно, но ровно, и все равно чувствует это (ещё не) прикосновение, ежится. Сначала Ваньнин недовольно морщит нос, потом что-то бубнит, а потом переворачивается на бок, утыкаясь в шею Мо Жаня. Вэйюй едва ли не умирает, перестаёт двигаться и дышать, лишь бы не спугнуть.       Но коты довольно чуткие существа.       Ваньнин все равно просыпается. Медленно, лениво. Знает, что еще ночь и можно спать. — Что-то случилось?       Голос его хриплый и тихий после сна, Мо Жань даёт себе мысленно оплеуху за то, что потревожил его сон и слегка улыбается. Ваньнин ежится, придвигается ближе и Мо Жань, той же рукой, какой до этого бесстыдно изучал тело возлюбленного, натягивает повыше одеяло. Обнимает. — Откуда этот шрам?       Ваньнин говорит что-то бессвязное и Мо жань уточняет, что имеет ввиду. Тот шрам, что тянется нитью прямо у сердца, там, где находится духовное ядро.       Мо Жань смотрел на этот шрам множество раз в своей первой жизни, но не видел его. Никогда не обращал внимания, никогда не задерживал на нем свой взгляд, никогда не думал. Линия шрама уже давно поблекла, он зажил настолько, насколько мог, но никогда не исчезнет полностью. Мо Жаню кажется, что это похоже на ножевую рану. Он уже видел такие у многих посетителей борделя, в котором жил до пика Сышэн.       Это деталь заставляла его хотеть найти того, в чьих руках был нож, и, как полагается злобной дворовой псине, загрызть человека, навредившего его хозяину. — Не помню.       Тихо отзывается Ваньнин спустя несколько минут тяжелого молчания. И его голос не тихий — робкий, а дыхание сбивается на несколько мгновений и Мо Жань чувствует, как его кот пытается пугливо сжаться в комок. Так нельзя. Он не хотел его пугать. Вэйюй обнимает его крепче, целует в лоб, макушку, не даёт ему сбежать.       Чу Ваньнин расслабляется не сразу. Мо Жань неспешно гладит его по голове и спине, надеясь, что это поможет ему вновь чувствовать себя комфортно. Ваньнин в этой заботе тает, льнет ближе, обнимая Мо Жаня в ответ, и утыкается носом ему где-то в шею. Его дыхание щекочет Мо Жаню кожу и тихо посмеивается. — Я люблю тебя, помнишь?       Ваньнин помнит. Никогда не забудет, потому что безграничное счастье от этого знания греет каждую частичку его души.       Но Ваньнин не готов произносить вслух ничего из того, что происходило в то время, которое принято называть «детством». Особенно о человеке, которого он называл «учителем». Он и так наверняка выглядит слишком жалко в глазах Мо Жаня. А этот шрам и вовсе ужасен.       И все же признаться в том, что тот, кто был ему учителем, не воспринимал Ваньнина, как живую личность. Что шрам был оставлен им в попытке убить самого Ваньнина. И ради чего? Не значит ли это, что у Чу Ваньнина не было права на жизнь с самого начала?       Мо Жань все равно узнает позже, довольно неприятным образом. Но на это он и собака, он никогда не отвернется от Ваньнина. Будет успокаивать его, грозиться убить уже мёртвого. Будет гладить его шрамы и говорить, что они прекрасны. Даже если это шрам — это часть Ваньнина.       А Ваньнин прекрасен во всем.