BI for LU

      — Знала, что ты здесь.       L даже не шевельнулась, когда ветер шепнут родным голосом. Она наслаждалась видом, мягко улыбаясь ночному городу.       Она любила это место. Уголок на крае света, куда она бежала в поисках спокойствия. Где весь мир оставался под ногами, в пустоте вечной беготни и раздора, а ты молча наблюдал за мелькающими на огромных билбордах картинками, журчащим потоком людей. Слушал, как вечер заполняет воздух колючим морозом. И только лёгкий ветерок на пике высотного здания щекочет нос; пахнет приближающимся рождеством.       Девушка терпеливо вдыхает, держит кусочек ветра внутри пару секунд, прежде чем выдохнуть краткое «холодно», укрытое дымкой.       L любила зиму. Когда от яркого снега ночь превращается в день, и от вечного света начинает кружиться голова. Когда дети прыгают по сугробам, несутся сломя голову мимо прохожих с комочками холода в красных руках. Когда согреться ты уже можешь только под тёплым одеялом, прижимаясь к любимому человеку как к мягкой игрушке в детстве. Уткнувшись носом в копну рыжих волос, вдыхая въевшийся запах красок и клея.       U встала рядом, сложив обе руки на перилах. Они были совсем близко, соприкасались плечами; руками; кожей. Между ними нет ни сантиметра, нет ни секунды раздумий. Но они чувствуют себя совсем далёкими. И отсутствующий сантиметр на деле оказывается долгими-долгими милями, а секунды раздумий — длинными-длинными часами.       U знает, что любит Bedford. Не просто «что». Она знает «как». То самое, в которое другим людям бывает так тяжело заглянуть. Она знает, как брюнетка любит дождь и солнце; снег и град; солнце и луну; зиму и лето. Ей и вовсе иногда кажется, что в мире не существует и единого «что», которое L бы не любила. Но дурацкое, так ненавистное огненной девушкой «как» вечно портит всё.       Она уже знает, как L любит её; как она любит L. И от этого на душе становится пусто. Почти также, как на улице во время проливного дождя.       — Как думаешь, мистер и миссис Ireland смогут нас простить? — ёжится, вжимает шею, прячась под курткой. Руки совсем продрогли, но она всё также держится за ледяной металл, словно упадёт стоит только отпустить.       — Ты же знаешь их. Они души в тебе не чают.       — Не простят, значит?       U молча кладёт голову на чужое плечо. Привычное движение, уже почти необходимое для трезвого ума. Вот так прислониться к L — не просто контакт. Это нечто большее, необъяснимое. И вправду, просто необходимое.       — Не простят, — отвечает спустя время и закрывает глаза, — Но переживут, я уверена.       — Я не хочу обижать твоих родителей. Они слишком много для меня сделали.       — Хватит, это было ничто по сравнению с тем, что ты принесла в наш дом.       — Они буквально откормили меня, — смеётся брюнетка, наблюдая за очередным прохожим в красной куртке. Красная, как на возлюбленной в день, когда они встретились, — Вот уж не знаю, что я должна была принести в ваш дом, чтобы это закрыло все счета за каждый ужин.       — Маме нравится готовить для тебя. Ты же главный фанат её стряпни.       Они обе хихикают, вспоминая как по возвращению домой шутили над прозвищами от миссис Ireland. Первое время женщину даже немного нервировало, что гостья реагирует на любое блюдо так, словно это шедевр уровня шеф-поваров — с бурными аплодисментами, хвальбой и искрящимися глазами. Но спустя время не только привыкла, но и начала экспериментировать, используя L в качестве дегустатора.       Мистер Ireland тоже принимал девушку с распростёртыми объятиями. Но тут и не удивительно — мисс Bedford была единственной, с кем он мог поговорить о музыке. Один пианист в доме уже страшно, но, когда их неожиданно становится двое — это сравнимо с атомным взрывом из «секст», «октав» и «бемолей». Ещё бы знать, что это такое, их «бемоли». Но зато каждый вечер субботы в родительском доме U было весело. Играла музыка — парочка играла в две руки! — стоял шум и гам, были и танцы с бокалом вина вместо микрофона.       Да, U была права. Мистер и миссис Ireland не простят им этого.       — Ты помнишь нашу первую встречу?       — Что за вопрос такой?       — Отвечай, Bedford, — чуть строже сказала девушка, а затем обвила чужую руку своими и утонула в тёмных волосах.       L смотрела на билборд, вспоминая то время. Семь лет пролетели слишком быстро, чтобы картинки успеть смыться из головы. Суровая зима, первый год в чужом городе. Девушка уже успела основаться и привыкнуть к местному темпу жизни. Влилась в поток, а затем стала его частью.       И даже так, было в ней что-то отличное от остальных. Наверное, её способность остановиться. Встать на месте и передохнуть, оглядеться вокруг, забрать у сна лишний час или два на лепку снеговика с местными школьниками. В ней всё ещё плескалось детство, желание остаться в моменте. Она никогда не умела бежать сломя голову. Да и спешила лишь один единственный раз в жизни. В день побега из маленького посёлка в большой мегаполис.       Но в тот день она снова замерла. Остановилась в самом центре дороги — да-да, прямо там, где сейчас, семь лет спустя, парень делал снежного ангела. L ухмыляется, видя в нём себя. Она тоже тогда легла в снег. Без задней мысли, без страха простудиться, без «зачем».       — Я тогда подумала: «что за ненормальная?» — говорит U с улыбкой, так и не дождавшись ответа от девушки.       — Но ведь легла рядом.       — Тебе просто повезло, что у меня в тот день было плохое настроение.       — Да, я знаю. Я помню.       Красная куртка, рыжие волосы на белом сугробе, вопросительный знак на лбу. L не верила своим глазам. Она всё никак не могла понять, что нужно этой девице. Ещё и смотрит так агрессивно, словно брюнетка заняла чужое место.       А потом всё испарилось. Меж зданий пролетел мороз. Рождественский, с привкусом на языке. И люди начали падать рядом, заражённые детской шалостью парочки. Спустя пару минут на дороге было не протолкнуться. Белёсый ковёр окрасился во все цвета радуги: розовые шапки, чёрные брюки, зелёные варежки, синие шарфы. И только одна красная куртка с россыпными волосами вокруг головы.       Девушки тогда начали смеяться, и толпа снова заразилась их дурачеством, подняв волну разговоров. Из симфонии голосов то и дело слышалось «холодная зима, да?». Или родительские наставления надеть шапку сквозь смех. «Давайте знакомиться» было ещё более частым.       «Давайте знакомиться», сказала и L, завязывая диалог с U. Так миновало сначала пара минут, затем пол часа, а после и час. Люди начали потихоньку расходиться, и брюнетка потянула новую знакомую сюда, на эту крышу, где они пробыли ещё некоторое время.       Вернулись поздно ночью. Зашли в небольшую квартирку Bedford в получасе ходьбы отсюда.       И, так сложилось, что больше из неё не вышли.       — Знаешь, я, наверное, впервые рада, что ты так и не «вышла из шкафа» перед своими родителями.       — Да? — улыбка девушки становится шире, и она льнёт чуть ближе к возлюбленной, позволяя впитать это чувство ещё чуть-чуть, — А я, всё-таки, жалею. Уверена, с тобой вышло бы идеальное знакомство. Ты бы им понравилась.       — Как бы они отреагировали?       L на секунду задумалась, вспоминая один из разговоров с родителями. А ведь она почти призналась им в тот день. Уже была вот-вот готова, но так и не смогла.       — Они бы сказали, что ты слишком хороша для меня.       — И не соврали бы.       — Да, не соврали бы.       Они снова смеются, словно разговор не приносит им разрывающей грудную клетку боли. А ведь на самом деле так пусто на душе. Так хочется закричать. Так хочется упасть в объятия друг к другу и остаться так навсегда.       L выдыхает ещё один клубок пара вместе с тихим «холодно».       Она любит представлять реакцию мистера и миссис Bedford. Любит фантазировать, размышлять, возможно чуть-чуть идеализировать. Но она и представить не может, как можно не принять такую невестку. Красавица, из хорошей семьи, хозяйственная — за семь лет желудок девушки не отдал коньки только благодаря U — выпускница хорошего ВУЗа. А если копнуть чуть глубже и заглянуть за фасад, то выясняется, что огненная девушка ещё и до ужаса заботливая, верная, понимающая. Умеющая слушать и слышать; говорить и разговаривать.       «Идеальная», шепчет L в полудрёме, и целует мягкую кожу на руке.       «Я знаю, Bedford», также сонно отвечает U, прижимаясь ближе.       L любит думать, что родители бы приняли Ireland с таким же теплом, как сделала семья возлюбленной. Что они бы ездили к ним в захолустье на праздники, также пели на весь посёлок, пугали соседей громким смехом и криками счастья.       Но она так и не смогла сознаться. Не смогла даже намекнуть, боясь разрушить последнюю ниточку, удерживающую в ней детство. Боясь до ужаса, до дрожи в коленках.       — Слушай, я всё думала, — говорит U, наконец открыв глаза. На ресницах снова скапливаются слёзы, но она продолжает улыбаться, глядя на город сквозь занавес чужих волос, — почему именно сюда?       — Ты о чём?       — Ты могла отвести меня куда угодно в тот день. Хоть в кафе, хоть в бар. Это было бы логичней: хочешь подцепить девушку — дай ей выпить алкоголя, чтобы развязать язык. Но ты повела меня на чёртову крышу…       — На чёртову крышу, да, — со смехом повторяет L, и первая слезинка катится по щеке.       — Так подумать, я вообще не думала головой в тот момент. Пошла следом за незнакомкой на крышу высотки. Откуда я знала, что ты не маньяк и не сбросишь меня отсюда? Или не изнасилуешь подальше от людей.       — Так вот какого ты обо мне мнения.       — Да ну тебя, Bedford, — без намёка на обиду выпаливает девушка, вытирая ледяные дорожки под глазами.       U не знает, что в голове у возлюбленной. Она никогда не понимала, как девушка может жить так спокойно. Для Ireland жизнь всегда была спешкой. Ни секунды на раздумья, ни минуты на сомненья. В школе «отлично» было обязательным — хотелось почаще видеть родительские улыбки — внеклассная активность вроде танцев и баскетбола, в восьмом классе принято решение о поступлении в лучший ВУЗ города, само поступление. На удивление, и с друзьями как-то гулять успевала. Но тоже только бегом — одна нога тут, другая там.       Она и сама не понимала, как может быть такой. Казалось бы, художница, творческая личность. Вроде, должна чуть больше наслаждаться той же природой или красотой утреннего тумана. Но не выходит. Не получается.       И за семь лет совместной жизни с L она так и не смогла понять, как это, жить без спешки, с возможностью остановиться, оглядеться и обернуться. Возможно, поэтому в их первую встречу её так заинтересовала завалившаяся посреди дороги незнакомка. Ей стало так интересно какого это, позволить себе расслабиться хоть на мгновение. Хоть на один вечер.       Ей понравилось. Настолько, что она неистово старалась научиться быть такой же. Пыталась перенять черты партнёрши, поступать как она, быть беззаботной. Брюнетке даже удалось научить её смотреть сериалы и фильмы, или видеть в еде и сне что-то приятное и вкусное, а не необходимое. Но всё же этого было недостаточно. Как бы U не хотела наслаждаться жизнью также, как это делала L, было слишком тяжело изменить скорость за столь короткий период.       Да, семь лет — это, на самом деле, так мало. Ведь за семь лет они успели лишь шесть раз слетать вместе в отпуск, девяносто три раза начать бегать по утрам — и столько же раз бросить — восемьсот три раза сходить на свидание в ресторан и всего две тысячи пятьсот шестьдесят восемь раз заснуть в обнимку, кожа к коже. Этого всего так много, но всё же так мало. Они могли бы больше. Они уже планировали седьмой полёт — на этот раз поближе, на небольшой островок — рассчитали бюджет, чтобы в этом году сходить на свидание на тридцать раз больше, уже придумали подарки друг для друга на грядущее Рождество.       А по итогу они не смогли дожить даже до нынешнего.       И все планы идут коту под хвост. Ведь в этом году будет ровно на один совместный отпуск, на тринадцать попыток начать бегать, на сто пятнадцать свиданий и триста шестьдесят пять совместный ночей меньше, чем в прошлом.       И от этого болит даже больше, чем от мысли о расставании.       — Мы ведь не сможем быть друзьями, да? — спрашивает L продрогшим голосом, укутывая шёпот тёплым паром.       — Не сможем. Ты не можешь быть просто другом для того, кого любишь больше жизни.       U наконец отпускает L. И в этот момент мили превращаются в непреодолимую пропасть. Такую, где первых букв имён уже не хватает. Где они перестают быть L и U, и становятся Bedford и Ireland. Впервые, за семь лет с момента их знакомства.       U любила L. Но Bedford была слишком далеко от Ireland.       L любила U. Но B и I всегда были частью их истории.       — Никто не поверит, что всё закончилось вот так.       Девушки открыто плачут друг перед другом. Не боясь показать слёз, не утаивая ни единого ножа в глубине души. Они всегда так делали. Эмоции были главным, чем они делились друг с другом с большой охотой. Хоть позитивные, хоть негативные. Это уже была обязанность. Негласный закон. Такой приятный раньше, такой тягостный теперь.       — Но так и закончится. Ты же знаешь. Так… так надо.       — Знаю.       — И ты была той, кто первая озвучила эту мысль.       — Знаю.       На какое-то время между ними повисает тишина. Они глядят друг на друга в последний раз, пытаются запомнить, выжечь в памяти каждый шрамик, каждую родинку, каждый сантиметр. И сквозь боль и тяжёлые удары сердца, сквозь обиду и отчаяние на кончике выдоха, они безмолвно желают друг другу счастья. Искреннего, настоящего. Но уже на разных путях, которые больше не сойдутся.       — LU? — шепчет, повторяя извечную шутку друзей.       — LU too.       — BI?       — …bye.

***

      Ночь погружается в снежную бурю, стоит двери на крыше закрыться. Ветер гуляет по улочкам, разбрасывает белые песчинки по округе, засыпает следы и холодные перила. Рождество уже стучится в окна, просится войти. А люди внутри кутаются в пледы, жмутся друг к дружке, потягивая горячие напитки — кто чай, кто глинтвейн, кто кофе. И в этом разнообразии всего хочется утонуть. Упасть на снег посреди улицы. И ждать, когда же люди сорвут с себя серьёзные маски, отбросят в сторону офисные сумочки и заразятся детством. Лягут рядом в своих розовых шапках, чёрных брюках, зелёных варежках, синих шарфах, красных куртках.       А потом скажут короткое «давайте знакомиться». И засмеются.