Элементарные частицы

Я хорошо помню тот день. Тридцатое августа. Догорало горячее московское лето. Я шла мимо обезумевших от жары и свободы детей и чувствовала себя среди них невыносимо чужой и уставшей. Липла к телу белая блузка, ноги, скованные строгой юбкой, казались чугунными. Шел восьмой год работы в школе, а я так и не привыкла к этому вечному официозу. Будь я девчонкой, распустила бы волосы, отбросила бы сумку с документами и кинулась за этой счастливой диковатой толпой. Нельзя. Не положено. Нехорошо. Не пристало. Я с тоской взглянула на сидевших около моего подъезда мамаш с колясками. Уставшие, взмокшие, в бесформенных футболках. Интересно, хотелось бы им так же, как и мне, вдруг встать и с разбега побежать к футбольному полю? Глупые вопросы. Глупая жизнь. Пора домой. Жара только растревоживала мысли, которые, словно непослушные частицы, отскакивали друг от друга. Я уже достала из сумки ключи, как вдруг ободранная железная дверь шумно распахнулась. Кто-то мягко ударился об меня плечом, бросив на лету смущенное и раздраженное «Ой». — Осторожнее быть надо, — шикнула я, оборачиваясь. — Мария Владимировна? Меня передернуло. Щурясь, я пригляделась к неосторожной незнакомке. Короткая небрежная стрижка, тонкая гордая шея и растянутая желтая футболка. — Стрельцова, ты что ли? Она зачем-то подбежала к двери и в последний момент схватила её, распахивая передо мной. — Вы извините, я тут… Я нечаянно… — залепетала она. — Вы проходите-проходите. А я стояла и смотрела на неё, не решаясь пройти. Она же в беспокойном ожидании так и держала дверь. — Отпусти дверь. Не надо геройствовать. С высоким металлическим скрипом дверь все-таки захлопнулась. Стрельцова вся съежилась и засуетилась. — Вы извините меня. Я случайно ведь. Я не знала… — И что у тебя за манера, как комета, нестись? Не первый раз уже так. То ты в меня на лестнице влетела, то сейчас. — А Вы запомнили? — неуклюже улыбнулась она и тут же спросила: — А с какой скоростью несутся кометы? — Зависит от многих факторов. Да, Рита Стрельцова была кометой. Вечно в спешке — небрежно бросит учебник на парту, легко откинет мел у доски, с грохотом сядет, чуть не падая со стула. И из класса — тоже, разумеется, выбежит первой. Вся тонкая да звонкая, искрящаяся от этой неуемной нервной энергии. Я с тоской взглянула на её светлые кудри, еле достававшие до угловатых плеч. — Волосы отрезала, значит? Это у вас так модно? Она с гордостью коснулась полупрозрачных кудряшек, улыбнувшись невпопад. — Мне нравится. Я вяло кивнула и уже приготовилась приложить ключ к домофону, как вдруг меня передернуло. — Стоп. А ты-то что тут делаешь? — Живу, — Рита встряхнула головой. — Мы летом переехали. Я, правда, все это время на даче была, а мать вот подсуетилась. Теперь-то я и поняла, кто был виновником нескончаемого визжащего шума двумя этажами выше. Хорошо было Стрельцовой — сельская тишина, шелест берез, а я все лето была замкнута в своей однушке, вынужденная слушать эту городскую симфонию. — А Вы тоже тут живете? — Как видишь. — Значит, соседи теперь, — добродушно усмехнулась Стрельцова. — Вот как… Я на пятом. А Вы? — Мне пора, — сухо ответила я. Она еще посмотрела на меня и наконец махнула рукой на прощание. Позади раздался быстрый топот. Повезло с соседями. Рита Стрельцова. Кто бы мог подумать? В подъезде все так же визгливо звенела дрель. В квартире её отчаянный писк был уже громче. Я скинула ненавистные лодочки, стянула блузку и прошла босиком на кухню. Горячо, душно — не повезло с соседями, не повезло с солнечной стороной. А из окна виднелось футбольное поле, к которому бежала Стрельцова. Везет ей. Молодость, задор, лето.

***

Косой рисунок солнечных лучей на школьном полу. Цокот узких туфель. Дверь кабинета физики — нараспашку. Еще издали я слышала необузданный смеющийся рев. Мой любимый гуманитарный 11 «Б». Я спешно, со сдержанной уверенностью, вошла в класс. — Тишина. Всем встать. 11 «Б» — неизменно веселый — лениво обернулся. Гул продолжался. Наконец все подошли к своим партам и, с насмешливой покорностью склонив головы, замерли. На втором ряду кто-то еще перешептывался. — Тишина! — я хлопнула ладонью по столу. — На пять минут задержалась, а вы уже озверевшие. — Ну, Мария Владимировна, устали с непривычки, — баском прогудел Илья Мельников. — Кто ж физику шестым уроком ставит? Илья Мельников — сын нашего завуча, Ольги Семеновны. Какая смелость, однако, прорывалась у этого птенца, заботливо летевшего под крылом матери. Опять смех и шепот. Я снова ударила по кафедре. Жалобно затрещали пробирки. — Вам всем уже восемнадцатый год пошел. Не маленькие. Все, садитесь. Тема урока «Основы электродинамики». Я взяла мел и зло, с непривычной резкостью, записала тему. Рука подрагивала — чувствовала, знала, как эти двадцать пять пар глаз смотрели на меня. С какой тоской и скукой, с каким отвращением они смотрели. Гуманитарный класс. Физика им не нужна. Знаю, проходила. — А как же повторение? — пропел уже другой голос. Катя Боровикова — рослая, с широкими крепкими плечами и темной тугой косой. Она усмехнулась и, пригнувшись к парте, оглядела класс, ожидая смеха. Но смешков не раздалось. Место рядом с Катей — на третьей парте третьего ряда — пустовало. — А что повторять, если вы все равно ничего не помните? К слову, Боровикова, где твоя боевая подруга? — Ритка? — Решила прогулять первый урок физики в этом году? Похвально. Громкий хлопок двери. Кажется, стены вздрогнули. В кабинет, спотыкаясь на ходу, вбежала Стрельцова: взбудораженная, с разгоревшимися щеками и всклоченными светлыми кудрями. — Вспомнишь солнце — вот и лучик, — присвистнул кто-то на первом ряду. — Можно, войти? — сиплым голосом пролепетала она. — Извините, я… — Опаздываем, значит? — обратилась я к Рите. — Мария Владимировна, так Вы и сами опоздали, — вступился Мельников. — Молчать, Мельников! — вновь хлопок ладонью. — Я учитель. У меня уважительные причины. Имею право. — Нет, ну если право… — Если поговорить хочешь, то давай к доске. Расскажешь нам, что такое электродинамика. Про магнитное поле, про индукцию. Ну? Ныли пальцы. Пульсировали виски. Обещала же себе — в этом учебном году не буду тратить нервы на этих лириков. Не буду и все. Хватит. На восьмой год работы в школе должна привыкнуть. Не могу. А злоба разгоралось — словно сердце облили чем-то горючим и гадким. Я метнула взгляд на Стрельцову. Все та же глупая растерянность и расхлябанность, что и все эти годы. — А может Стрельцова нам расскажет? Если опаздывает — значит все знает. Ну, Стрельцова, расскажи-ка, что такое электродинамика. Рита провела рукой по худой подрагивающей шее и отвернулась. — Это раздел физики, который занимается… — она поморщилась, будто съела что-то горькое. — Занимается электрическим движением. Движением… Точнее, нет. Точнее… Щеки пылали — разгорались пуще прежнего. И Стрельцова снова в надежде посмотрела на меня. — Садись. Она быстро пробежала между рядов, села рядом с Катей и тут же прижала маленькие ладони к щекам, стыдливо опустив голову. Светлые кудри покорно склонились за ней. И зачем только она отрезала волосы? Как цыпленок. Надо было начинать урок. Хватит — хватит крика, хватит Стрельцовой. — Открываем учебник на странице тридцать семь. Пятый параграф. Стрельцова учебник так и не открыла. А я все смотрела на её мальчишеские кудри. Сентябрь. Нервы. Электродинамика. Так и начался мой урок в 11 «Б».

***

Клубились первые осенние тучи. Тусклый пасмурный свет сжимал кабинет. Не люблю осень. Я снова взглянула на столбик фамилий в электронном журнале и провела мышкой от первой фамилии до последней. Класс в такие минуты сидит в тишине — все такие покорные и до смешного кроткие в своем молчании. — Ну что? К доске никто, я так понимаю, не хочет? — спросила я в пустой надежде. Все двадцать пять голов опущены. Кто-то — особо изобретательный — для вида листал тетради и учебники. Я снова прошерстила класс — взгляд мой зацепился за Стрельцову. Молчание. Я откашлялась. — Ну хорошо. Тогда Стрельцова. — Мария Владимировна! — в отчаянии подскочила она. — Иди, Стрельцова. И так весь прошлый год на месте просидела. Давай-давай. Бери учебник и к доске. Не стоило тебе, Стрельцова, так смотреть, не стоило поднимать свою светлую, вечно затуманенную голову. Она прошла мимо парт, скрипя пыльными черными кедами, на ходу поправила рубашку и расстегнула верхнюю пуговицу. Я повернулась всем корпусом к ней. — Задача номер три. Прошу. Нервно заскрипел мел. Как странно было видеть эти метаморфозы. Вот она на перемене и за пределами школы — бойкая, разнузданная, горящая и одновременно сгорающая от собственного заряда. А вот у доски — потухшая, как хрупкий фитилёк. Где же твоя смелость? Где же твоя скорость, Стрельцова? — Подождите… А так бывает, чтобы ток был в корне? Может, в учебнике ошибка? Как же это два ампера в квадрате? — В физике много чего бывает. Если её изучать, разумеется. По классу прокатились смешки. Я похлопала ладонью. — Тишина! Самые шумные — к доске за Стрельцовой пойдут. — Расстрельный список, — хихикнул Мельников. — Нормально написала «Дано»? Все правильно? — жалобным шепотом спросила Стрельцова. — Силу тока с индукцией перепутала. — Ой! Она стала тереть взволнованной бледной ладонью доску. — Тряпку возьми, Стрельцова. И не надо меня одергивать. Как решишь, тогда и говори. Рита кивнула и принялась дальше что-то царапать. С тех пор, как мы стали жить рядом, я отчего-то стала к ней приглядываться. Возможно, виной тому — моя невыразительная и вялая жизнь. Мне тридцать: ни детей, ни мужа, ни животных, ни даже домашних растений. Детей хватало в школе, свиданиями с мужчинами я перестала мучать себя года четыре назад, а за животными и растениями не было сил ухаживать. Вот и оставалось наблюдать за чужой жизнь — ревущей, легкой и несущейся мимо, как пролетающие вдоль платформы поезда. Я наблюдала за Стрельцовой от скуки — так, подвернулась под руку. То она выбегала куда-то в своей смешной фиолетовой ветровке, то болтала по телефону, сидя на лавочке. Её родителей я не видела, но отчего-то мне казалось, что им нет особого дела до дочери. Иногда — вечерами по выходным — я видела, как она выходила и бродила около футбольного поля, наворачивая круг за кругом и шарахаясь бегунов. Странный покинутый ребенок — почти бесхозный. И вот стояла она — в великоватой темной рубашке, узких штанах и грязных кедах и снова витала в облаках. — Что, Стрельцова, корни не можешь умножить? — в шутку спросила я. — Тихо, Мария Владимировна! Ведутся расчёты! — присвистнул Мельников. — Пифагор! — С алгеброй, я так понимаю, у тебя тоже проблемы. Что тут решать? Корни сокращаются и остается… Ну? Она в мольбе повернулась ко мне. Хрустальные глаза подрагивали — какими светлыми и притягательными они казались вблизи. — Получается три. Я еле сдержала смех. — Ну откуда тут три? Ты как решаешь? — В уме. — Одна целая пять десятых. Пиши. Она быстро нацарапала ответ. — А измеряется в чем? В чем сила у нас измеряется? Стрельцова только вскинула плечами. — Разве это важно? — В ньютонах. Все, садись. И правда получается три. Озвучила свою оценку. Она ничего не сказала — не изогнула бровь, не поморщилась в возмущении. Только тихо положила мел и села. А на улице зазвенела морось.

***

Началась московская понурая осень. Шумели дожди. Липкий холод окружал и в школе, и дома. Я прекрасно помню ту пятницу. Четыре урока. С отяжелевшим от усталости, но все-таки легким от предвкушения сердцем я спустилась на первый этаж. Блестел школьный кафель. Пустота. Я прошла мимо турникетов и остановилась в предбаннике. У распахнутой двери, прислонившись, стояла Стрельцова: в руке болтался красный рюкзак, из-под края длинного бежевого плаща виднелись еще загорелые икры. Моросящий ветер развевал золотистые выгоревшие кудри. Уйти? Нет. Она бы услышала. Словно почуяв мой взгляд, она встряхнула плечами и обернулась. — Вы домой? — отстранённо, с налетом мечтательности, спросила Стрельцова. — А ты чего тут? — А я зонтик забыла. Не хочу мокнуть. Мне плащ мочить нельзя. Это сестры. Она ругаться будет, — понуро ответила она. — Но я не спешу. Я еще постою. Если хотите, то проходите. У Вас же зонтик наверняка есть. Она мягко отступила и великодушно махнула рукой вперед. Я вышла на школьное крыльцо и вновь обернулась. Стрельцова все стояла и смотрела на меня. Не знаю, что меня тогда дернуло — то ли её уставший вид, то ли трогательный изгиб детских кудрей, но я сказала: — Чего стоять? Пойдем со мной. Я распахнула зонт, и она, юрко перепрыгнув три ступени, встала рядом. Мы медленно пошли. Словно по мановению чужой руки, меня вскружило воспоминание. Такая же нервная школьная осень — тот же школьный двор на окраине Москвы, та же я, только еще одиннадцатиклассница, иду под руку под зонтом с такой же девочкой, как Стрельцова. Её звали Аней — такие же светлые, чуть вьющиеся на концах волосы, тот же хрустальный взгляд и подрагивающий смех. Только она, в отличие от Риты, умела решать задачи — щелкала быстрее меня. Аня… Где же ты сейчас, моя верная и неверная подруга? — Вот знаете, — донесся, словно из тумана, голос Стрельцовой. — Я о физике практически не думаю. Нехорошо, конечно, звучит, но не в этом деле. А посмотрю — вот как сейчас — как идет дождь и думаю: «Почему так? Почему он вообще идет? Почему капли падают на землю?». Или когда светят звезды. Или когда ветер раскачивает деревья. Или когда облака плывут. Почему так? Я искоса посмотрела на её бледный профиль. — Если заинтересоваться физикой, можно много чего интересного открыть, — не без доли иронии ответила я. — Да я интересуюсь. Иногда. — А учебник открывать? — В учебнике все не так. Магнитные поля, электричество, индукция. В жизни мы этого не видим. Как не видим атомов и молекул, — полусонно продолжила она. — Атом ты никогда и не увидишь. Он крохотный. Неуловимый. — Вот я и говорю. Как интересоваться тем, чего не видишь? Когда мы спускались по узким ступенькам к парковой аллее, она прижалась чуть ближе: я почувствовала тепло её плеч и тонкий пленительный аромат девичьих духов, не так и решалась что-то ответить — да и к чему. — Интереса к физике я от тебя и вашего класса не требую. Только формулы учить. Или к чему эти разговоры? Показать, что тебе не все равно? Чтобы я тебе ради твоей философии пять поставила? — все-таки спросила я. — Да нет. Мне не надо. Я так… — она чуть откашлялась. — Поддержать светскую беседу. Мы же соседи. — Прежде всего, учитель и ученик. Когда мы подходили к дому, она, почувствовав напряжение, выпорхнула из-под зонтика. — Вы идите. Я в магазин забегу. — А твой плащ? — Да ничего. Уже меньше льет, — Стрельцова неуклюже улыбнулась и по привычке, будто я её подружка, махнула рукой и скрылась за стеклянными дверьми «Пятерочки». Я выдохнула. Расслабились и опустились плечи. И почему так натянуто? Почему все так сжималось? Ведь и правда напряжение. Казалось, выкинешь руку вперед, коснешься — и, как вспышка, тебя тотчас же ударит электрическим током. Это все воспоминания. Только пройдя рядом с ней под зонтом, я поняла, как Стрельцова напоминала мне мою Аню. Неправда — уже давно не мою. С той же легкостью она носилась по лестницам, влюблялась и разговаривала. Я была в неё, разумеется, украдкой влюблена, а она по глупому закону — нет. После школы Аня поступила в МИФИ, а я… Я вернулась в школу. Мы прекратили общаться на первом курсе — как недолговечна школьная дружба, как мимолетна школьная влюбленность. От ностальгии мне стало горько. Уже промокли тонкие, еще летние туфли. А я все так же стояла у магазина.

***

Раннее октябрьское утро встречало туманом и сквозняком. Никогда не любила День учителя. Не любила эту встревоженно-праздничную суету, дешевые букеты, всеобщий смех в учительской и классе. В тот день было три урока: опять закон Ома, правило Буравчика и индукция. Чуть моросил дождь. Я шла по полупустой парковой аллее. — Мария Владимировна! — окликнули меня. Позади бежала Стрельцова — все в том же бежевом плаще нараспашку и взбитыми мелкими кудрями. В руках она несла букет. Неужели, мне? Я тут же одернула себя, а она, задорно махнув рукой, подошла ко мне. — С Днем учителя! — Он ведь только через два дня. — Тогда с наступающим Днем учителя. Я сегодня раньше — Вы уж извините, что так совпало. Цветы вот зашла купить. Красивые? — празднично защебетала она. Я взглянула на неё еще раз — покрасневшие детские пальцы крепко держали стебли хризантем. — Цветы как цветы. — Дорогие еще. Это я Маргарите Павловне. Я усмехнулась. Конечно, кому же еще? Маргарита Павловна — звезда нашего коллектива, юная и оттого глупая, с большим, вечно смеющимся ртом и накрашенными глазами. Наша восхитительная учительница английского. Два года назад окончила университет и пришла в школу. Признаться, не интересовалась, как у неё с преподаванием, но с любовью учеников — все в порядке. Этим мартом — в день её рождения — её стол ломился от подарков. Из школы тогда она выходила, покачиваясь от груза всех несметных даров: и шоколадки, и букеты, и портрет, и еще Бог весть что. — Маргарите Павловне? Боюсь, её сегодня не будет. — Как? — глаза Стрельцовой кукольно округлились. — Почему? — Да она дня три уже просила на сегодняшний день отгул. — У неё что-то случилось? — Как-то не было времени узнать. Стрельцова еще пытливо смотрела на меня, словно это я была виновата в отсутствии всеми любимой Маргаритки, как смешно, но с теплом звали её в школе. — Жалко-то как. Я вот впервые за сколько лет цветы купить решила. И что? Зря? — Может и будет. Кто же её знает. — Надеюсь, будет. А то до понедельника цветы совсем завянут. Куда же их девать? — Ритка! Подожди! Рита-а-а! — пронесся по ветру чужой звонкий голос. Мы обернулись. Бежала Олеся Павленко — еще одна закадычная подруга Стрельцовой, такая же троечница по физике, как и она сама. Они спешно обнялись, а я побрела в школу. Тоска. Как же тоскливо было на душе. Посмотрела на цветы и вспомнила, что мне — за все восемь лет в школе — цветов практически не доставалось: так, жухлые букетики, подаренные детьми под давлением классных руководительниц, да одинокие розы в целлофане. Как прошел тот день — помню мало. Я бы его пропустила в своих воспоминаниях — даже тот разговор со Стрельцовой — если бы не одно маленькое и большое «но». У меня было окно. Тишина. Только тонко и раздражающе гудели лампы. Я проверяла самостоятельные под сочувственные и задумчивые взгляды портретов великих физиков, развешанных на противоположной стене. Стук в чуть приоткрытую дверь. Из дверного проема настороженно выглянула Стрельцова. — Ну что? Что тебе сейчас нужно-то? Урок идет. — Да нет, — она робко улыбнулась. — У нас замена. Вот и я вышла. — Иди обратно. Результаты контрольной я раньше вторника не скажу. — Я не по этому делу. Она наконец вошла и заговорщически сложила руки за спиной. На губах — странная блуждающая полуулыбка. — Маргарита Павловна сегодня и правда не пришла. Поэтому я подумала… В общем, сейчас. Стрельцов легко прошла мимо парт и остановилась у кафедры напротив меня. Поблескивал голубой хрустальный калейдоскоп счастливых глаз. Она быстро протянула те самые белоснежные хризантемы. — Это Вам. С праздником. То есть еще раз. Я сдержанно взяла букет и положила рядом со стопкой еще не проверенных тетрадей. — Спасибо, Стрельцова. — Да не за что. Всегда приятно. — Подмазываешься? Молодец. Похвально. Она вспыхнула — забавно, словно по щелчку. Вдруг вся сжалась и нахмурила светлые брови. Что? Задела тебя, Стрельцова? Раскусила? Она хотела что-то ответить, но только резко повернулась и пошла прочь. Скрипнула дверь. Смешная. Я растерянно взяла цветы и повертела. И правда — наверняка дорогие: свежие, с тонкими блестящими лепестками. Жаль, предназначались не мне. Я прошла в пыльную полутемную лаборантскую и взяла свободную вазу. Так и стоял у меня этот букет — вдали от любопытных глаз и собственного сердца.

***

То ли я не смогла оценить нежное благородство Стрельцовой, то ли она и правда дарила мне цветы и вела беседы из-за оценок, но наши пути пересекались все реже. Так и должно было быть. Так и надо было. Только на уроках — как и прежде — я изредка ловила её взгляды: чувствовала, как тонкой и точной стрелой они летели в меня через класс. Как удар током. Я поднимала глаза, а она их тут же демонстративно опускала в тетрадку, в которой что-то настойчиво рисовала или чертила: не графики и не схемы из учебников, разумеется. У дома я тоже стала видеть её реже — то ли путь срезала, то ли закрывалась в квартире от упругих и безжалостных осенних дождей. Признаться, я стала скучать — этакая забава, эта Стрельцова. Все изменилось в начале ноябре. Бесшумный субботний вечер. Было около девяти. В растянутом свитере, с пучком на голове и запутавшимися в прядях очках я вышла вынести мусор. Мусоропровод находился между четвертым и пятым этажами. Когда я поднялась на лестничную площадку, то услышала чей-то неосторожный и растерянный «Ах!». Стоял вязкий запах курева. На оббитых серых ступенях в холодном свете лампочки сидела Стрельцова: накинутый на детские плечи пуховик, яркие плюшевые домашние штаны и сигарета в руках. Она быстро потушила её об ступеньку и сжала в кулаке. Как глупо наверняка мы обе выглядели перед друг другом. — Ты чего тут? — голос грубоватым эхом отпрыгнул от стен. — Да я… Извините. — Выгнали из дома? — Почти. Почти выгнали. В добровольно-принудительном. Я отвела взгляд. Только поняла, что все так же стою с набитым мешком мусора. Спешно выбросила его и снова взглянула на Стрельцову. — И что ты теперь? Сидишь на лестнице и куришь? Прекрасно, Стрельцова. — Я не курю. Это так… — она смешно взмахнула пальцами в воздухе. — Просто. — Иди домой. Нечего вечером так рассиживать в подъезде. — Не могу. — Как? Она поежилась — с её плеч мягко соскользнул пуховик. — Да к сестре парень её пришел. Вот они там сейчас и тусуются. А я не к месту. — А родители? — Мама в командировке. — Я смотрю, Стрельцова, у тебя мать круглый год в командировках. В прошлом году звала её к себе — в командировке. На собраниях, когда я к вам заходила, её тоже нет. И сейчас. — Она у меня региональный менеджер просто. Вот и в разъездах постоянно. То в Сибири, то на Алтае. Вон недавно мед привезла нам с Алтая, а мы не едим. Хотите Вам отдам? Жалкий брошенный ребенок. А Стрельцова все сидела и улыбалась — что за глупая привычка? Волосы чуть отросли и теперь касались плеч: все такие же непослушные и летящие кудри, как и мысли их хозяйки. — Нет уж. Спасибо. Ты давай лучше домой возвращайся. — Не могу. — Ну к подружке пойди. В торговый центр. Что ты как… — я замялась. — Как кто? Что же она вытворяла со мной? Почему вынуждала к этому неподдельному сочувствию? — Ладно. Пойдем ко мне. Посидишь в тепле хоть. — Можно? — А что мне с тобой еще делать? Пойдем-пойдем. Мы начали спускаться. Она легко перепрыгивала через ступеньку — я же шла раздавленная собственными чувствами. Что я творила? Что? Мы прошли внутрь. Только сейчас поняла, что пол не мыт, на полках — пыль, а на кухне — гора немытой посудой. Прекрасный пример подавала. В прихожей Стрельцова непринужденно скинула пуховик на табуретку и отбросила в сторону кроссовки. — Хорошо у Вас тут, — блаженно протянула она. — Мне куда пройти можно? — Давай в комнату. И не трогай ничего. Я осталась в коридоре. Мельком взглянула на себя в зеркало — да уж, от образа строгой учительницы остался только тяжелый раздраженный взгляд. Ничего. Десять минут, и она выйдет. Обещала — выйдет. Нет, вылетит. Какое мне дело в конце концов? Я зашла в комнату. Стрельцова уже стояла у письменного стола, рассматривая чужую тетрадь. Теплый свет настольной лампы подсвечивал её хрупкие светлые волосы, словно нимб над ангелом. — Даже сейчас подглядываешь? Не надо. Она отпрыгнула и попятилась к краю стола. Работы моего любимого 11 «Б». Я села за стол и закрыла тетрадь. — А мою Вы проверили уже? — Проверила. — И что там? — А что сама думаешь? Два, конечно. Она, кажется, даже не расстроилась. Только отстраненно вздернула плечами и вытянула подбородок, будто гордилась своей двойкой. — Ты знаешь, был такой старый советский фильм «Точка, точка, запятая». Там главный герой — точь-в-точь ты. Так же сидит на физике и молчит. И говорит, что не знает, что такое электрический ток. Ты посмотри на досуге. У вас даже фамилии схожи. Его, кажется, Жильцов звали. Ну а ты у нас Стрельцова. — Ладно Вам… Что Вы Стрельцова да Стрельцова? Мне как-то неуютно. — А как мне тебя звать? — вздохнула я. — Рита. — И сколько у меня таких Рит. Что? Все ломаешь субординацию? Рита вдруг засмеялась — трогательный глупый ребенок. — Да мне скучно просто. — Это я вижу. И на физике тебе скучно, и дома. Что же мне теперь делать? Как развлекать? — я и сама начала улыбаться. Двойку она так и не попросила исправить. Только все смотрела на меня — украдкой, будто подманивая: давай, догони меня, побеги за мной, коснись моего обжигающего нутра. Не поймаешь. Так мы и стояли в бархатном сумраке ноябрьского вечера — отстраненные от этого мира и друг друга. Точка, точка и снова запятая.