Элементарные частицы

Первый день зимы. Первые морозы. Первые щиплющие сердце искрящиеся мысли. Первый сон о ней. Странное скомканное утро — я встревоженно открыла глаза и вдохнула, словно только что вынырнула из-под воды. И приснится же такое. Тем же днем я увидела Риту в школе — несущейся между лестницами и хватающаяся за перила. Даже поздороваться не успела — только мелькнула в дверном проеме. Не беда. Шестым уроком неизменно шла физика с 11 «Б» — мое спасение, мое проклятие. Душный кабинет. Класс замер в пронзительном свете зимнего солнца. — Записываем. Контрольная работа номер три. — Мария Владимировна, — проскрипел Мельников. — Шестой урок. Ну какая контрольная? Мы же уставшие, несобранные. Мы… — Вы всегда несобранные. Варианты я вам раздала — решайте. — А тема какая? — жалобно спросил другой голос. — Хороший вопрос во время контрольной. Тему писать необязательно. Оптика. Лучи. Преломление. На третьей парте, склонив голову и осторожно положив палец между страницами учебника, сидел мой солнечный луч. Он все-таки надеялся подсмотреть — какая трогательная наивность. Я хорошо знала эти уловки — то телефон положат, то учебник на колени, то метнутся к соседу по парте. Однако тогда — в уставшей тишине — мне не хотелось вставать. Надоело. Сколько бы я ни убеждала себя в важности физики, как бы ни старалась возвысить себя над лиричностью, знала: через месяц другой после выпускного все это будет благополучно забыто. И только иногда — в минуту отчаяния и пустоты — мои милые лирики будут смотреть вверх и, как Рита, задавать пространные детские вопросы. Почему идет дождь? Почему дует ветер? Почему зажигаются звезды? Что-то громко упало — между первым и вторым рядом лежал телефон. Олеся Павленко, вся раскрасневшаяся, боязливо подняла на меня взгляд. Я прошла к ней и протянула руку. — Давай телефон. Верну после контрольной. — Мария Владимировна, там же только калькулятор. Я только циферки посчитать, — заикаясь, промямлила она. Однако телефон все-таки отдала. Я начала медленно расхаживать по классу, огибая взглядом развешенные портреты физиков на стене. Осуждаете меня, господин Вольт? Сочувствуете, господин Эйнштейн? Напутствуете, господин Герц? Я остановилась около Риты и заглянула за её плечо: полупустая тетрадь, криво нацарапанные буквы. — Что же ты степени напутала? Откуда здесь минус пять? Рита обернулась — никакого волнения: будто ждала, знала, что я подойду. — А что тогда выходит? — Минус шесть и минус семь соответственно. Исправь. Она благодарно, в странном восхищении кивнула головой и черкнула по цифрам замазкой. — У меня Вы телефон, значит, отбираете, а Стрельцовой помогаете. На меня раздраженно и озлобленно смотрела Павленко. — У тебя какие-то вопросы? — Просто это несправедливо. Или Стрельцова у нас на особом счету? Павленко — обычно молчаливая и забитая на уроках физики — преобразилась. Рядом с Ритой присвистнула её закадычная подружка — Боровикова. Она гордо перекинула косу за плечо и тихо, но вкрадчиво, чтобы услышал весь класс, произнесла: — А они со Стрельцовой в одном доме живут. Соседям и помогает. — Боровикова! — Ничего-ничего, Мария Владимировна. Я-то все решу, — с издевкой ответила она. Рассказала, значит. Девичьи секреты — разумеется, святое, но отчего же так щекотливо ползли по мне взгляды всего класса. Цокая, я вернулась на кафедру и села. Проклятые сны о Рите. Проклятое соседство. Будь они неладны эти степени, формулы, квадраты, реакции, эмоции.

***

Догорал бледный декабрьский закат за окном. Тикали часы. Я знала — они отставали ровно на четыре минуты, а все равно смотрела. Придет? Не придет? Я сидела, как несчастная пятнадцатилетняя девочка, ждавшая свидания, — первого и, быть может, последнего в недолгой подростковой жизни. Быстрый стук в дверь. Из проема выглянула Рита — неизменно запыхавшаяся, тревожная, с лихорадочно поблескивающими глазами. Сколько же ты неслась сюда, моя комета? Моя комета… Я тут же полушутя одернула себя за эту фразу. — Вы меня ждали, да? Извините, я что-то перепутала, забыла. В общем… — Проходи уже. Она хотела присесть за парту, но я позвала её ближе. — Ко мне подойди. На кафедру. Как опошленно звучали бы эти фразы, если бы не выдрессированная строгость голоса. Рита робко остановилась у доски. Наряд у неё был, как говорится, на грани — черная кофта в облипку, кожаная юбка, такие же темные полупрозрачные колготки и тяжелые большие серьги с позолотой. — Что Вы так рассматриваете? — усмехнулась она. — Вид у тебя, конечно… Рита засмеялась — легко и одновременно нервно, касаясь пальцами прядей и задевая сережки. — Серьги совсем не для школы. На цыганку похожа. — На цыганку? — и снова этот хохочущий звонкий голос. — Ладно. Не о том речь. Я хотела поговорить о… — А Вы знаете, это очень интересное сравнение. Я оценила. Потому что… — Рита подошла ближе и взмахнула руками. — В английском языке цыганка, знаете, как будет? Gyspy. Но дело не в этом. Так еще говорят о свободном духом человеке. — Да, вижу, дух у тебя и правда свободный. Даже слишком. — Так что? О чем поговорить хотели? А то вызвали после уроков — я испугалась прямо. — У меня к тебе два вопроса. — И оба неприятных? — задорно перебила она. — Не перебивай учителя. Вопрос первый: что мы будем делать с физикой? В прошлой четверти — три. В этой четверти у тебя тоже еле-еле три. У тебя средний балл три целых, одна десятая. Я вздохнула, взяла отложенную заранее тетрадь и раскрыла перед ней. — Я тебе за последнюю контрольную из жалости уже три поставила. Вот, погляди. Она склонилась над тетрадью. Снова этот дразнящий цветочный аромат её духов. Тройка с двумя минусами. Если бы тетрадь не принадлежала Рите, поставила бы без оглядки два. Выходит, ей было можно? Выходит, позволила? Подпустила? — Спасибо. — За что «спасибо»? Три в четверти и три в аттестат. Четверку я тебе не нарисую. — Да не надо, — голос её вдруг охладел. — Отличницей я все равно не буду, да и физика как-то… Некстати, что ли. — А мать знает? Или опять в разъездах? — Она сейчас в Новосибирске. Там, представляете, — в мечтах она уже, кажется, неслась по дремучим заснеженным лесам Сибири, — морозы под минусы тридцать. Удивительно. Вот стояла Рита — вся аккуратная и красивая, мечтательная и манящая. Какая ей физика? Что я вообще могла требовать от этого летящего очарования? — То есть четверка тебя не интересует? — Было бы, конечно, хорошо. А так… Не принципиально. А что? — Рита прищурилась. — Хотите позаниматься? Я вспыхнула. Хитрая и ловкая, она прекрасно умела бить в сердцевину. — Вы молодец, Мария Владимировна. Беспокоитесь, хотите, как лучше. Но это гиблое дело. Я и так из репетиторов не вылезаю. У меня и английский, и литература, и математика. Математика, — хмыкнула Рита. — Мне кажется, после меня репетитор себе капает валидол или чего покрепче. Бьемся с ней в неравном бою. Ну, против икса и игрека. Все метафоры, сравнения, театральные словечки и паузы. Рита одернула юбку и все-таки спустилась с кафедры. А я глядела на неё и бесстыдно любовалась: как тихо, с ненавязчивой грацией она подошла к окну, как осторожно отодвинула жалюзи нежной детской ладонью, как меланхолично улыбнулась голым заснеженным деревьям у школьной аллеи. — Настаивать я не буду. Не надо — так не надо. Но ты не думай, что я к тебе мягче буду. Соседи — не соседи, а оценки я принципиально никому не вытягиваю. — Ну мне же вытянули тройку и ничего, — с прохладным нахальством ответила она. — Ты мне не хами, Стрельцова. После твоих слухов мои поблажки будут смотреться еще хуже. — Каких слухов? — А кто одноклассницам рассказал, что мы в одном доме живем? Спасибо. Весь класс знает теперь. Она отстраненно молчала. Я захлопнула её тетрадь, небрежно откинула её в сторону и спустилась с кафедры за ней. Так и не повернувшись, Рита продолжила: — То, что Олеся растрепала, не моя вина. Вы не держите зла. Её родители за тройки ругают — вот она и вертится, как может. Жалко, конечно. — Передай тогда своей Павленко, что у неё двойка. И пусть поменьше болтает. Казалось, Рита меня не слышала — плыла в своем хрустальном мире, что-то разглядывая в окне. Я видела смазанный край её отражения и эту невыносимую двусмысленную полуулыбку на губах. — Ну что ты там рассматриваешь, в конце концов? — Тихо! — Рита вдохновенно приложила палец к губам. — Подойдите сюда. Там во дворе кто-то целуется. И снова зазвенел её громкий и нежный смех — как первый снег, как первые фейерверки. Рита любовалась целующейся в синей полутьме парочкой, а я — ей. Полупустая школа. Нервы. Тягучие декабрьские вечера.

***

Разгорался город в новогодних фонарях и гирляндах. Я знала — этот Новый год я встречу так же, как и предыдущие — с мамой и тетей. Поеду к ним, в Люберцы, вечером тридцатого, буду готовить тошнотворные майонезные салаты, слушать «Голубой огонек» и пожелания о замужестве и детях. Я уже чувствовала это предновогоднее тоскливое веселье, так что решила отпраздновать заранее: купить наконец-таки хорошего дорогого шампанского, выпить, не оглядываясь на других, и вальяжно лечь на диван, положив ноги на свободный от школьных тетрадей стол. Вечером последнего учебного дня я пошла в магазин и возвращалась уже под вечер. И то ли праздничная суета, то ли предчувствие свободы, но я позабыла о соседстве с Ритой. Подходя к дому, я увидела нечеткий темный силуэт на скамейке. В рыжеватом свете фонаря заметила и её саму — без шапки, в пальто нараспашку, с раскрасневшимся застывшим лицом. Она смотрела ввысь, положа голову на спинку скамейки. — Стрельцова? — несмело окликнула я. Рита подскочила и, соскальзывая с мокрой от снега скамьи, беспомощно села. — Ой, здравствуйте, Мария Владимировна. Домой? — Почти девять вечера — пора бы и домой. — Уже девять? Голос её, размякший и сладкий от томности, смутил меня. Я подошла вплотную и посмотрела в глаза — мутные, с поволокой. Она почти не моргала, и маленькие снежинки нежно оседали на ресницах. — Ты пьяная? Рита встряхнула головой и искусственно засмеялась. — Да нет. Что Вы? Мы так, с девочками собрались после уроков отпраздновать. Посидели немного. Вот и все. Поели, попили, — на вязком распеве ответила она. — Пили вы, я так понимаю, не сок. — Нет, сок тоже пили. Там… Неважно, — Рита отмахнулась. — Вы лучше поглядите, какой снег. Я тут сидела, смотрела. Чудеса же! И снова подумала — ну, помните, говорила Вам когда-то про свои вопросы. Вот почему идет снег? И идет, и идет. — Шла бы и ты домой. Проспалась бы. — Нет, домой нельзя. Там мать. Она у меня к этому делу плохо относится. Йога, ЗОЖ — все дела. Ну понимаете. Вот я и сижу. И снова я стояла перед ней безоружная. Как бросать эту отчаянную глупую Риту? — Давай у меня отсидишься. Потом домой пойдешь. Нечего на морозе сидеть. Она легко встала и, чуть пошатываясь, подошла ко мне. — Может, Вам с пакетом помочь? — Молчи уже, Стрельцова. Я с досадой вспомнила, что внутри пакета дребезжали две бутылки шампанского. Прекрасный пример. Мы зашли внутрь. Я все оборачивалась — боялась, как бы Рита не упала. Но она шла с напускной уверенностью и серьезностью. Как же ей это было не к лицу. В квартире она быстро — по привычке — разделась и молча прошла в комнату. Я же вышла на кухню. Что я творила? Что? Сама же себя испытывала. Ведь хотела спокойно сегодня сесть и выпить хоть раз в год. Я быстро убрала шампанское в верхний ящик и прошла в комнату. Рита сидела на диване: все такая же до смешного серьезная, в школьном темном свитере и драных черных джинсах. — Давай я тебе воды хоть налью. — Нет, не надо. Я так… Я посижу у Вас чуть-чуть и пойду. Я же не сильно пьяная. Только две бутылки выпила. — И небось на голодный желудок. Ох, Стрельцова-Стрельцова. — Ну хватит меня Стрельцовой звать. Хватит! — с шутливой злобой фыркнула она. — Что вообще за мода фамильничать? Давайте тогда я Вас по фамилии звать буду. Я все-таки принесла ей стакан воды. Она жадно выпила и неуклюже вытерла рот. Темная помада размазалась по мокрому подбородку. — Я прилягу? — Ложись. Только… Не успела я ей ответить, как голова Риты уперлась затылком в мое бедро. На лице Риты растянулись сумрачные глубокие тени. Только все так же блестели глаза — бесконечный искрящийся калейдоскоп. Я глядела на неё, и у самой голова начинала кружиться. Я сняла очки и отложила на тумбочку. — Какая Вы смешная, Мария Владимировна, без очков, — зашептала Рита, рассматривая меня. — Вот так смотрю на Вас снизу, и Вы совсем как школьница. Вы моя ровесница. — Какая же я тебе ровесница? — Выглядите так. И взгляд у Вас без очков такой… Ну такой… — блуждающая улыбка. — Юный. Я уже потянулась, чтобы снова надеть очки, но Рита с грубоватой легкостью перехватила мое запястье и остановила. — Да не надо. Куда Вы! Вы не обижайтесь. Вам без очков очень идет. Вы сразу такая красивая становитесь. Правда-правда. Красивая? Знала я свою красоту — с подросткового возраста надежд не возлагала. Тонкие темные волосы, невыносимые секущиеся кончики, слишком большой нос, сжатые скулы и вечно понурый рот — как бы я ни старалась улыбаться. — Не надо, Стрельцова. Ты пьяна. Вот и все. Счастливо переливались глаза — как мерцающие звезды. На губах — чудесная пустая улыбка, а на груди — обветренные ладони. И правда, будто мы ровесницы. Вот она, моя ветреная подружка, пришла в гости — родителей дома нет, и мы нежно воркуем о девичьих секретах. Жаль, что мне чуть за тридцать. Жаль, что ей чуть за семнадцать. Глупое несоответствие времени. — Нет, Вам, конечно, и с очками хорошо, но без них еще лучше. Вы не обижаетесь? Вы и так, и так красивая. Есть в Вас, как бы это сказать, — она бессильно нахмурилась. — Что-то слова на ум не приходят. Но Вы не обижайтесь, Мария Владимировна. — Помолчи уже. — Не могу, — мечтательно вздохнула она. — Ведь Вы обиделись, да? — Стрельцова, я тебя умоляю, заклинаю уже. — Так обиделись? — Не обиделась. — Не врите. Нет, Вы не подумайте ничего, только не подумайте. Я Вас вообще люблю. Понимаете? В сердце будто ударила шаровая молния, обхватила его, зашипела раскатами. — Ну что ты такое говоришь? — Люблю-люблю. Вы зря так. Честно — люблю. Как вдохновенно и лирично звучало это детское полупьяное «Люблю». Люблю. Люблю. Не помню, как проводила её после этого, как она попрощалась — все заплыло горячим туманом. В тот вечер я все-таки выпила шампанское. Жалкая одинокая жизнь. Снег кружился за окном, как кружилось в моей голове это вкрадчивое неуловимое «люблю».

***

Набухали снежные тучи. Как грузен и неповоротлив московский январь. От мамы я вернулась только четвертого января. Она уговаривала остаться до Рождества, но я, совсем сникшая в этом одиноком женском коллективе, все-таки уехала. Какая разница, где предаваться унынию. Подходя к дому, посмотрела ввысь — на окна пятого этажа. Горел теплый свет, переливалась гирлянда у окна. Рита была дома. Только бы не встретить её, только бы не натолкнуться. Под бой курантов я твердо пообещала себе держать дистанцию с учеником. Никаких дружеских походов в гости, никаких неосторожных взглядов, никакой Риты. Снова полутемная пыльная квартира. Я только сняла сапоги, как вдруг раздался звонок. Я обернулась и осторожно посмотрела в глазок. Никого. Померещилось что ли? Но стоило мне отойти — меня снова окликнул звонок. Не думая, не вглядываясь, я распахнула дверь. — Здравствуйте. Рита стояла в праздничном светлом платье по колени — поверх был накинут домашний плюшевый свитер. Светлые волосы — строго собраны в маленький хвостик. Глаза — серьезные и виноватые. — Здравствуй. Что такое? Она обидчиво переминалась с ноги на ногу, шугаясь подъездного сквозняка. Я посмотрела вниз — ноги-то голые, без колготок. — Вы заняты? Я просто вчера и позавчера приходила, а Вы не открывали. Я уж подумала, может, Вы на меня злитесь после той ситуации. Неужели, не забыла? А в голове снова пронеслось это звенящее тонкое «люблю». — Нет, не злюсь. Всякое бывает. — Я извиниться просто хотела. Неудобно как-то вышло. Вы меня уж простите, — растерянно забормотала она, потупив взгляд. Где же твой задор, Рита? Где та бравурная веселость? На лестничной площадке пронзительно хлопнула форточка от зимнего ветра. Рита испуганно оглянулась и подошла ближе. — Да я-то тебя прощаю. Бывают сбои — у приборов, у природы, у людей, в конце концов. — Я даже не помню, что Вам тогда говорила. Ничего же не было? — эхом отозвался её голос. — Ничего. Так, ерунда всякая. Что ты еще сказать можешь? — А то я испугалась. Я все эти дни боялась. — Я просто уезжала. Несчастный ребенок, который меня ждал. Как постыдно грела душу эта мысль. Рита прислонилась к дверному косяку и смотрела на меня все теми же мечтательными глазами. Поймав мой взгляд, улыбнулась шире и опустила ресницы. Я и сама начала улыбаться — кажется, впервые за этот недолгий блеклый год. — Мать тебя в прошлый раз наругала? — Мама? А-а, нет. Она и не заметила. Все сидела на очередном созвоне. Я и проснулась наутро в той же одежде, что и в школе была. Мама заглянула, цокнула и ушла. — А как же её правильное питание и ЗОЖ? — В Новый год все об этом забывают. Мы снова встретились взглядами — как ловко они цеплялись, как притягивались, не терпя разлуки. Я вдруг представила, если бы я осталась у мамы до Рождества, и Рита, эта трогательная и искренняя Рита, эта невыносимая и нервная Рита, все так же ходила бы и ждала меня у двери. А она тем временем все не решалась уйти, и я стояла с открытой нараспашку дверью и душой. — Ну тогда все? Все решили, получается? — мягко спросила я, пугаясь собственного оттаявшего голоса. — Получается, да. Хотя бы здесь. — В смысле? — Ну в жизни. Не в физике. — Тебя, наверное, ждут. У вас гости? — Почему гости? — Ты в платье. — А-а, это. Нет, это так, — Рита легко подхватила подол и вздернула. — Для настроения. И все же как очаровывали её глаза — то светло-голубые, как первый весенний рассвет, то темно-синие, как школьные чернила. Кружись-кружись, калейдоскоп. Наконец Рита не выдержала и, прижавшись к дверному косяку щекой, протянула: — Что? Хотите на чай пригласить? Не бойтесь. Я соглашусь. Теряясь от неловкости, я сдавленно кивнула. К черту новогодние обещания — от Риты я, кажется, до конца учебного года не избавилась бы. Так мы и сидели на кухне: я, в джинсах и старой толстовке, и она — в выходном коротком платье в мелкий темный горошек. Я открыла торт, который мать все-таки сунула мне против воли, и заварила чай. Сейчас уже не вспомню, о чем мы тогда проговорили целый час. Я сидела, окутанная, овеянная размаривающим теплом, словно лежала под одеялом после долгой и холодной дороги. А Рита все говорила и говорила, пытаясь насытиться. Я не питала иллюзий — матери все равно, сестре наверняка тоже. Вот я и заменяла ей обеих. Но все-таки как же было хорошо. И снег, казалось, кружился легко и весело, и кухня преобразилась в задумчивом тусклом свете.

***

И снова физика. И снова 11 «Б». С каким удивительно легким сердцем я спускалась со второго этажа — казалось, внутри меня было совсем не сердце, а маленький, но мощный механизм: он и гнал меня, и подхватывал, и, казалось, еще один пролет через ступеньку, и я, вопреки закону всемирного тяготения, взлетела бы. Но я, увы, не взлетела. Меня перехватила чья-то цепкая маленькая рука — Ольга Семеновна, наш доблестный завуч. — Машенька, у Вас сейчас с кем урок? — мягко спросила она. Механизм замедлился. — 11 «Б». А что? — Ах, 11 «Б». Уже? — По расписанию. — Ни за что бы ни подумала. Вы такая счастливая идете, прямо летите, — она приторно улыбнулась. Меня кольнуло. Неужели, заметно? Проклятый механизм, до чего же разогнал ты меня! Ольга Семеновна так и держала руку на моем запястье, заискивающе глядя в глаза. — На самом деле, я с Вами как раз об 11 «Б» поговорить хотела. Об Илюшке. Мельников. Какая досада. — Вы не подумайте, я не давлю. Но Вы меня как женщина поймите, как мать. Хотя… — она презрительно поморщилась, вспоминая, что я еще не замужем. — Вы уж постарайтесь, чтобы у моего оболтуса в этих четвертях без троек. Он у меня на серебряную медаль идет. Я отстраненно кивнула. — Не нужна нам эта тройка по физике в аттестате. Мало ли, что случится. Пусть аттестат чистенький будет. Он же мальчик, сами понимаете. — Ну пусть старается. — И Вы старайтесь, Машенька. Я Вам благодарна буду. Ну идите. А то задерживаю. Волшебный механизм заглох. Мельников, мамаша, рисованные оценки. До класса я шла уже в привычном темпе — как на каторгу, как на очередной трагичный спектакль с неуместным смехом. А смех тем временем был слышен из коридора. Я спешно зашла в кабинет — весь класс толпился у кафедры, за которой, как маленький король, стоял Мельников. — Что такое? Разойдитесь! — Мария Владимировна, ну чего Вы с порога злитесь? Продравшись через гудящую стайку, я увидела, что всю кафедру заняли несметные сладости, уже местами надкусанные и раскрошившиеся. — Мельников, это что такое? Что за праздник? У нас новая тема! Мельников ехидно зажмурил бесстыдные светло-зеленые глаза, готовый вот-вот рассмеяться. — У Вас — тема. У меня — день рождения. Чего Вы, Мария Владимировна? Угощайтесь. Я же щедрый. Что Вы любите из сладкого? Вон тут эклеры, пирожные, торты. — Ты, Мельников, убирай все это. На перемене поедите. Устроили тут пир на весь мир. Я уверенно зашла на кафедру и оглядела класс. Рита сидела за третьей партой и, воркуя с Боровиковой, уплетала кусок жирного сливочного торта. Молодец. Поддержала. Она даже не обратила на меня внимания — так и продолжила упоенно нашептывать что-то соседке. — Тема урока «Элементы теории относительности». Открывайте тетради и записывайте. Хруст, смех, грязные от растаявшего шоколада пальцы и салфетки по всему классу. Я почувствовала, как механизм начал снова раскачиваться. Однако с какой невероятной злостью он набирал мощность. В бессильном отчаянии я звонко хлопнула обеими руками по столу. — Тишина! Хватит! Все непонимающе и меж тем с насмешкой посмотрели на меня, словно я была повинна в том, что нарушила их безобидное детское чаепитие. — Я повторяю, тема урока «Элементы теории относительности». Ни один не потянулся за тетрадью или учебником. Я метнула взгляд на Риту — она, еле сдерживая смех, добродушно глядела на меня. Торт был благополучно доеден, а рот измазан в этом дурацком креме. Наконец Рита опустила глаза и, покачнувшись на стуле, тихо протянула: — Ну какая теория относительности, Мария Владимировна? Тут же торт. Обрушился рокот смеха. А Рита, эта невинная и податливая Рита, эта невыносимая и злая Рита, засмеялась со всеми. Прав был Эйнштейн, когда сказал, что существует только две бесконечные вещи: Вселенная и глупость. Глупая, до отвращения глупая Рита. Я ухмыльнулась. — Хорошо. Торт так торт. Кушайте, чего вы боитесь. Подходите к доске, берите. Берите-берите. Хоть у доски побывают некоторые наконец-то, — голос неестественно натянулся от желчи. — Ну Мария Владимировна, ну чего Вы, — двусмысленно улыбнулся Мельников. — А ничего, Мельников! После урока — к директору. Все. Все, кто ел и кто смеялся. Я ведь и не посмотрю, что у тебя мать — завуч. Я бессмысленно перелистала страницы наспех раскрытого учебника и в который раз повторила: — Тема урока «Элементы теории относительности». Класс осел. Только редкий шепот, как порыв ветра, иногда проносился вдоль задних рядом. Против воли, против всех мыслимых и немыслимых законов, я вновь посмотрела на Риту. Кажется, только она и подняла свою голову. Что ты мне скажешь? Вкусный, наверное, был торт. Хорошо, наверное, когда над твоей шуткой — впервые за год — смеется весь класс. Приятно, наверное, видеть меня такой неуживчивой, колючей и раздраженной. Как тебе, Рита? Она резко встала и, задевая чужие портфели, быстро вышла из класса.

***

Тот забавный механизм больше не гудел и не работал — сломался, видимо: даже физика была бессильна. Рита меня избегала. Я не видела её ни в школе, ни дома. Возможно, отказывалась видеть. Возможно, той Риты, которую я привыкла замечать, и вовсе никогда не существовало. Снова физика. Седьмой урок. Дети устало зашли в класс — я на них даже не смотрела. И правда: какая теория относительности, какая, к черту, физика, когда у них: торт, дни рождения, юность, летящая слишком быстро, чтобы запирать её в стенах школьных кабинетов. Прозвенел звонок — нет, урок провести все-таки было надо. — Продолжаем разговор о теории относительности. Дома вы все, разумеется, ничего не открывали, так что будем повторять. Покорно зашуршали учебники. После той ситуации на Мельникова все-таки накричали — Ольга Семеновна, озабоченная отчего-то будущим сына, ругала его вместе с классным руководителем. Маленький король повержен, и его подданные тоже. — Мария Владимировна, можно? Рита встала с поднятой рукой, возвышаясь над классом. Жалобный горящий взгляд точно ударил меня под дых. — Урок только начался, тебе уже выйти надо, Стрельцова. Иди-иди. Я Вам уже не указ. — Нет. Я ответить. Вы же задавали параграф на дом. Класс недоверчиво обернулся. Темная водолазка, темная юбка, скромно убранные в хвостик волосы и бледное страдающее лицо — прямо мученица. — И что же ты мне расскажешь, Стрельцова? — Постулаты теории относительности. Я ответить хочу. — Ну если хочешь, то прошу к доске. Да, в тот день я стала наблюдателем редкого физического явления. Так пролетает комета Галлея — раз во много-много лет. Жаль, я не ученый, чтобы рассказать об этом феномене всему миру. Рита робко вышла к доске и так же робко, будто стояла на суде и искала слова в свое оправдание, начала говорить. Господи, ведь я даже не вслушивалась в её речь — только любовалась, зачарованная этим неуловимым полетом, видимым только мне. Да, я была права, Рита. Ты комета. — Вот и получается. По первому постулату все процессы во всех системах происходят одинаково. Согласно же второму — скорость света является постоянной во всех системах отсчета. Я все-таки улыбнулась и тут же спрятала эту неосторожную улыбку за ладонью. — Хорошо, Стрельцова. После урока зайдешь. — Что такое? Два? — Вот после урока и поговорим. Как я переменилась после этих недолгих семи минут ответа. Урок вдруг снова показался легким — все стало невесомым и воздушным. И откуда только у меня эти появились силы взлететь? Щелкнул ключ. Кончены уроки. Закрыт кабинет. Рита ждала меня снаружи, прислонившись к стене: куртка уже была накинута, в руках болталась шапка. — А Вы разве не хотели со мной поговорить? Я вздрогнула и тут же, мягко спустившись на землю, осела. — Извини, что-то день сегодня такой. Удивила ты меня, конечно. — Так поговорим по дороге. Вы же тоже наверняка домой. И снова мы — как когда-то в сентябре — стояли рядом. Искрились верхушки сугробов, догорал бледный акварельный закат. О чем я хотела с ней тогда поговорить? Только влюбленно поставила пятерку в журнал, отрекаясь от собственной обиды и принципов. — Так о чем Вы хотели поговорить? — наконец спросила Рита. — Я все-таки что-то напутала в ответе? — И долго ты это учила? — Все выходные. — Пытаешься загладить вину после дня рождения Мельникова? Я оценила, — посмеиваясь, ответила я. И давно ли я стала улыбаться ей в разговоре? Давно ли переняла эту привычку говорить на грани: будто вот-вот рассмеешься — то ли от собственной глупости, то ли от щекочущего под сердцем чувства? — Вы простите. Неудачно вышло. Неудачно пошутила. Мне потом так стыдно стало за это. Мельников же, по сути, дебил. Ну так, между нами. Здорово мы Вас тогда довели. Вот я и решила порадовать. — Если бы ты чаще заглядывала в учебник, может, из тебя бы и вышел физик. Или ты больше не задаешься вопросами? — Какими? — трепетно спросила Рита. — Ну как же? Почему идет дождь? Почему светят звезды? Почему гром гремит? Почему снег, в конце концов, идет? Она вкрадчиво улыбнулась. Вдруг рядом послышался визг — с горки, тянувшейся параллельно лестнице к парковой аллее, съехал какой-то младшеклассник, а за ним, медленно скатываясь по заледенелой поверхности, его портфель. Рита засмеялась и быстро отбежала в сторону — к горке. — А давайте тоже скатимся, а? — Я-то куда? У меня сапоги на платформе. — Да давайте! Чего Вы? Проверим силу скольжения на практике. — Не бывает силы скольжения. Есть сила трения, и еще… Я не успела договорить, как Рита присела и, заливаясь, быстро скатилась. Вскоре и я, несмотря на страх и скованность, все-таки села, прижала к груди сумку и, подпрыгивая, полетела вниз. Не удержавшись, я упала на спину — перед глазами засияло светло-желтое небо в разрывах грязных синих облаков. Докаталась. Докатилась. Надо мной, улыбаясь, тут же нависла Рита. — Ну как? Бодрит? Я в ужасе смотрела на её разгоревшиеся то ли от мороза, то ли от смущения щеки. Надо было встать, я не могла, не хотела. Тогда-то я и впервые представила, каково это: вот так, наплевав на зевак, субординацию и физику, прижаться и сгоряча, в трескучем январском воздухе, поцеловать эту неуловимую комету. Сила трения, будь она проклята.

***

Шел февраль. Кого там любят цитировать мои дорогие лирики? Ах, точно — Пастернак. Февраль. Достать чернил и плакать. Но мне не хотелось. Отчего-то — еще с начала февраля — у меня было чувство глубокой пылающей весны. Я знала — я пропала. Рита, милая Рита. Я ведь про себя уже давно перестала называть её Стрельцовой. Был канун Дня святого Валентина. На первом этаже — около входа — поставили картонный ящик, куда каждый желающий — под пристальные перешептывающиеся взгляды одноклассников — мог отправить письмо. Шуточная детская игра в недетские страсти. Физики у 11 «Б» в тот день не было, да и Риты в школе я не видела, хотя сердце, как тот механизм, просило топлива. И я бы забыла о празднике, о Рите, об этих посланиях, написанных на страницах школьных тетрадей, если бы под конец седьмого урока ко мне в кабинет не постучались. В дверном проеме стояли две девочки: одна держала в руках коробку, а вторая — конверт. — Мария Владимировна, Вам тут валентинка. Вот. 8 «А», обычно сонный и пассивный, зашушукался, загудел, завибрировал. — Заберите лучше. Это по ошибке. — Нет. Тут Ваша фамилия. Девочка несмело прошла к кафедре и протянула мне конверт из плотной желтой бумаги. На нем и правда была выведена моя фамилия и инициалы. — От кого это, Мария Владимировна? — пискнул кто-то на первой парте. — Небось старшеклассник прислал. Точно-точно! — подхватил другой голос. — А может и не старшеклассник? — ехидно перебил еще один. — Прочтите, Мария Владимировна! — Тихо. Продолжаем разговор о силе Ампера. Я спешно, с какой-то обидчивой злобой спрятала конверт под стопку тетрадей и взяла учебник. Когда вышли последние ученики, я закрыла кабинет на три щелчка, подбежала к кафедре и нетерпеливо открыла конверт. «Однажды Маяковский написал: “Ведь, если звезды зажигают — значит — это кому-нибудь нужно? Значит — кто-то хочет, чтобы они были?”. Увы, я никогда и ни за что не отвечу Вам на эти вопросы с точки зрения науки. Все, что я могу, — приводить метафоры, выдергивать цитаты и думать обо всем точном с высоты стихов. Но все-таки я хочу, чтобы звезды зажигались, чтобы шел снег, чтобы лил дождь, чтобы облака плыли, чтобы солнце светило. Я хочу, чтобы это было. Мне это нужно. Мне одной все это нужно, чтобы все так же задавать Вам эти вопросы, чтобы Вы так же лукаво отвечали на них. Чтобы это было всю мою жизнь. Вы удивительная, Мария Владимировна. Вы удивительная. Удивительная. Я люблю Вас». Звонко задрожали пальцы. Все еще держа в руках письмо, я прикрыла ладонями лицо. Бумага пахла её духами. Рита, ты же знала — я узнала бы твой почерк из тысячи, узнала бы в угловатых очертаниях букв тебя, как бы ты ни скрывалась. Что же ты натворила, Рита? Шел мелкий моросящий снег, а в голове кружилось: удивительная, удивительная, удивительная. И с каждым повторением сила этого слова нарастала. Подходя к дому, я издали заметила знакомый промельк пушистой красной шапки. Рита знала. Рита ждала. Она сидела на припорошенной снегом скамейке около детской площадки. Рядом лежал рюкзак — весь мокрый от снежной пыли. Видимо, ждала давно. Тишина. Только тонко и робко напевала предвесеннюю песню птица. — Что с тобой? — тихо спросила я. — Вы все-таки догадались, да? Рита тревожно переминала раскрасневшиеся от прохлады руки. Я, не стряхивая со скамейки снег, опустилась рядом. — Ты же наверняка хотела, чтобы я догадалась. Чего теперь бояться? Чего теперь ждать, мерзнуть вот так? Она все так же лихорадочно крутила пальцами. Несчастная. Удивительная. Удивительная и все-таки несчастная. — Ты хотя бы можешь мне объяснить, для чего написала это письмо? — Праздник же, — сдавленно ответила она. — Просто праздник, просто слова. — Нет, Рита. Это не просто слова. Тогда я впервые назвала её по имени. Сердце подпрыгнуло. И правда — одна сплошная лирика. Сидела с ней, словно Онегин с Татьяной. Чем там все кончилось по итогу? Не вспомнить. Пустовала детская площадка. На футбольном поле — вдалеке — играли в снежки дети. Я обернулась к Рите — по подрумяненным от смятения и мороза щекам текли беззвучные детские слезы. Она их даже не вытирала. А мне ведь и ругать её, по сути говоря, было не за что. — Чего плакать-то? И снова это тягучее выдержанное молчание. Я неуверенно, робея перед близостью, положила одну руку на её плечо, а второй накрыла дрожащие заледенелые ладони. — Хоть бы перчатки надела. Руки все отморозила. Вон, даже трясутся. — Это не от холода, — хмуро ответила она. Я нежно погладила её пальцы. — Я же тебя не ругаю. Я просто, когда прочитала… Я растерялась. Мне ведь еще твою депешу прямо на уроке вручили — все видели. Как мне прикажешь вести себя в такой ситуации? Я ведь все-так учитель. Не стоит забывать об этом. Последнее я сказала с долей сожаления. Я, увы, учитель, а она, увы, ученица. Рита наконец посмотрела мне в глаза: какими нечеловечески голубыми и стеклянными они казались от слез. — А если бы Вы не были учителем? Если бы мы были не в школе? — История не терпит сослагательного наклонения. — А физика? — Предполагаю, тоже, — я попыталась улыбнуться. — Только если говорить о теории Хартла-Хокинга. Но это спорная вещь. — Никогда не слышала. — Это связано с параллельными вселенными. Например, есть некоторые вселенные похожие на нашу. В них существует такая же планета, такие же люди. Где-то в такой вселенной, может быть, есть и мы с тобой. Но там уже все по-другому. Рита недоверчиво хмыкнула, словно я рассказала ей детскую сказку не по возрасту. Она высвободила пальцы из-под моих ладоней и повернулась: — А если не думать о вселенных? Если не думать вообще ни о чем? — Надо быть реалистами — не без доли обреченности вздохнула я. — Надо… Не успела я договорить, как мягкие прохладные губы поцеловали меня. Как по-детски неумело, как наивно и горячо она прижалась ко мне. Я не смогла ни отодвинуться, ни оттолкнуть, ни ответить в конце концов — только плыла, млея, в этой невыносимой невесомости. Мокрые нервные ладони схватили меня за плечи, притянули ближе, а я — вот ведь бестолковое создание — приблизилась в ответ. Вдруг сзади что-то глухо хрустнуло. Мы обернулись — кажется, под тяжестью снега упала ветка. Не глядя на Риту, не говоря ни слова, я подхватила сумку и пошла к подъезду. Только в лифте заметила, как меня потряхивало. А я ведь сама — такая же обреченно влюбленная девчонка, такая же без оглядки целующая девчонка, такая же глупая девчонка, как она. Что же ты сотворила со мной, зима?