Элементарные частицы

Я хорошо помню тот день. Тринадцатое июля. Все так же беспечно, в упоительном счастье резвились дети, проносились яркие велосипеды, гремели колесами самокаты. Только я была некстати — отрешенная от этой летней певучей симфонии. Подходя к подъезду, я заметила серебристый ниссан с открытым багажником. Около него стояла мать Риты — неизменно с телефоном и раздраженным выражением сухого лица. — Да где её носит, господи ты боже мой? — прошипела она под нос, не отрываясь от трубки. Опустив голову еще ниже, я прошла мимо. Мне показалось, она обернулась, словно знала, словно все-все знала про меня и свою дочь. Я остановилась у облезлой двери. Вот черт — руки заняты пакетами. Опять рыться в поисках ключей. Скрипнула двери. — Да бегу! Бегу я уже! Перед глазами — полосатая футболка и знакомые выцветшие шорты. Рита. Такая же взволнованная, как и в первый раз, когда мы столкнулись прошлым летом. То ли с грустью, то ли с иронией, я заметила, что она вновь отрезала волосы. Вот как, значит, судьба надо мной насмехалась? Нежный изгиб шеи, тонкие маленькие кудри у висков — все та же певучая симфония юности и свободы. — Здравствуйте, — мягко, но с надломом поздоровалась она. — Здравствуй, Рита. Дверь закрылась — Рита прошла вперед. За ней, поскрипывая, выкатился пыльный рыжий чемодан. — Рита, ну можно быстрее уже, а? Ну что ты встала? — изнывая, голосила мать. — Секунду, ма! Я попрощаться! — У нас же отправление в половину! Пробки еще эти. — Да, ма! Нормально! — весело, хотя и с раздражением ответила Рита. Мать отмахнулась и нехотя залезла в машину. — Ты уезжаешь куда-то? На море? — нерешительно спросила я. — Нет. В Питер. Вступительные скоро. — Все-таки Питер? — Все-таки да, — не без гордости передразнила она. Я глядела на неё — такую близкую и далекую. Вот же Рита — светлое юное лицо, легкая улыбка, трогательные кудри. И все-таки как она переменилась за эти две недели нашей немой разлуки: взрослая крепкая осанка, плечи, готовые к любой ноше, задранный острый подбородок и целеустремленный прищур. И пока я, как школьница, только восхищенно и растерянно любовалась ей, она смотрела мне в глаза: твердо, без стеснения и упрека. Я знала — она готовилась к прощанию. Так откровенно и самоуверенно смотрят только в последний раз, потому что знают — больше таких взглядов не будет. — Навсегда, что ли, уезжаешь? — Не знаю. Вступительные писать пока только. Там посмотрю. — Ну удачи. Как тускло и безжизненно я сказала это. Засигналила машина. Рита не обернулась — все продолжала смотреть в упор. — Тебя мать ждет. Надо идти. Она все-таки в досаде отвернулась и хмыкнула: — И это все? — Что «все»? — Все, что Вы мне скажете на прощание? — Так, значит, все-таки прощаемся? Рита отпустила ручку чемодана и смело протянула мне ладонь. Я подхватила её ладонь и смиренно пожала кончики теплых пальцев. — Да нет. Прощаться звучит как-то безнадежно, будто мы и не увидимся вовсе, — уголки её губ предательски дернулись. — А как лучше сказать, я и не знаю. Но я благодарна Вам. Я правда благодарна. — Я верю. Я… — Давайте не теряться, — взволнованно перебила Рита. — Давайте помнить друг о друге. — Давай, если хочется. Только… Пройдет год, второй, и все это останется в прошлом. Тебе в будущее смотреть надо, Рита. Оно тебя ждет. — Но я хочу помнить о Вас, — в нежном порыве она сжала ладонь крепче. — Я хоть и дура, и дров наломала, а все это было искренне. Я весь год Вас честно любила. — Он кончился. Знакомо дрогнуло лицо, и снова я увидела в ней ту Риту — бунтующую, запутавшуюся, несмелую. Чем дольше я вглядывалась в неё, тем сложнее было выпустила эту маленькую ладонь. Но я все же позволила ей выскользнуть и быстро, будто мы на перроне, поцеловала её в лоб. — Беги. Тебе пора. Рита отпрянула и нехотя, волоча неповоротливый чемодан, побрела к машине. Когда она остановилась у приоткрытой двери, то вновь обернулась и стремглав бросилась ко мне. Зло, с отчаянной силой, она обхватила меня и, подняв лицо, горячо зашептала: — Мария Владимировна, послушайте, я… Её руки, казалось, готовы были разодрать меня в этом бессмысленном детском порыве. Она никогда меня так не обнимала — скручена, связана, оплетена и обречена. Я зажмурилась и, стараясь сдержать разгоравшуюся обиду, оттолкнула её. — Все, уходи. Рита еще хотела что-то сказать, но все-таки побежала к машине и быстро прыгнула внутрь. Та с негодованием завелась и вскоре тронулась с места. Я тотчас же нырнула в мрачную прохладу подъезда. Раз — ступенька. Вторая — еще больнее. Я остановилась на третьей и прижалась лбом к шершавой грязной стене. Из соседней квартиры отвратительно пахло жареной рыбой. Я зажмурилась и сжала пальцами лицо. Это неправда. Это дурной тяжелый сон во время простуды. Вскоре я очнусь, выключу будильник, оденусь и пойду на урок физики. А на третьей парте, как обычно, будет Рита. Да, все так и будет. Так всегда было. Так должно быть. Это закон — законы не ошибаются. Я огляделась — перед глазами: полутьма подъезда, серые коцаные ступени и разбухший пакет из продуктового. Вдруг изнутри меня сжал пронзительный острый крик. С грохотом упал пакет, и я, хватая себя за лицо, царапая его, заплакала: по-настоящему, в голос, с дерущими хрипами. Колени предательски стукнулись о кафель — я сползла по стене. А крик все разрастался и разрастался, отделяясь от тела, переставая быть моим. И только где-то далеко, скользя по раскинувшемуся шоссе, летела кометой Рита. Навстречу, дай Бог, лучшей жизни.