Элементарные частицы

Жара. Ленивый тугой ветер. Я сняла очки и потерла стеклянные сухие глаза. Господи, как же я все-таки устала за этот учебный год. Стоило тонко отыграть последнему звонку, стоило выпорхнуть Рите из ненавистной школьной клетки — и вот, весь груз этого нервного школьного года стянул мои плечи. Вечера я проводила одна. Рита все-таки села за подготовку, а мне и совесть не позволяла одернуть её. Совесть или гордость? Раздалась освирепевшая трель звонка. Я замерла. Нет, не пойду. Не надо. У неё экзамены — нечего тут сидеть. Но перезвон раздирал мрачную тишину. Еще раз. И еще один. Четыре раза подряд. Я грубо отодвинула ногой оставшиеся стоять на пороге лодочки и приоткрыла дверь. — Почему Вы не открываете? Рита — в помятой светлой рубашке, короткой темной юбке и с дурацкими распушившимися косами — буравила меня хмурым взглядом. — Извини, задремала. Что-то срочное? — Мы уже пять дней не виделись. — У тебя же сейчас подготовка. — Да я уже наготовилась! — затрещал наэлектризованный голос. — Сегодня вон математику писала. Только не хватало этих камерных сцен в предбаннике. Я схватила её за запястье и нетерпеливо затолкала в квартиру. Рита зло откинула легкие ботинки, остановилась у зеркала и с остервенелым задором содрала резинки и расплела косы. — Как написала хоть? Все выполнила? В отражении — презрительный нахальный взгляд. Она развернулась, быстро прошла в комнату и упала на диван. Я покорно пошла за ней и нерешительно опустилась рядом. — Что? Вариант плохой попался? В расчётах запуталась? — Вариант, цифры… Вы все о том же, — зашипела она. — Я сидела и думала: «Почему? Почему Вы после последнего звонка не зашли ко мне?». Почему не позвонили? Почему даже с этого спектакля ушли раньше? Напрасно я думала, что осознанная разлука поможет ей. Неправда. Я думала о себе. Думала о скором и закономерном разрыве, который наступит с первыми парами университетами, первыми взрослыми парнями и первой сессией. — Я устала, Рита. Правда устала. К тому же у тебя экзамены. Нужно об этом думать. Не обо мне. Это все уходящее. Она повернулась и небрежно бросила на меня злой взгляд. — Да что Вы понимаете? Что Вы понимаете? Я без Вас жить не могу, — нетерпеливый удар по дивану. — Я уже столько надумала. Я подумала, вдруг Вы обиделись на что-то. Вдруг Вы вообще решили забыть меня. Что мне думать? О чем мне думать? Об экзаменах? Да я даже там места себе не находила. Не могу жить без Вас. Не могу и все! В то же мгновение Рита тревожно обхватила мое лицо обеими ладонями, влажными, холодными, подрагивающими на кончиках. Я с усталой нежностью взглянула в эти отчаявшиеся, набухшие от подступавших слез глаза. — Почему Вы молчите? — А что мне тебе сказать? Ты поставила меня в такое положение, что… — Не бросайте меня. — Я и не бросаю. Я хочу, как лучше и… — Нет, неправда. Так не лучше. Я так все экзамены завалю. Все завалю без Вас. Я знала — это уловка, это игра с рычажком жалости, это любовь ради хитрости. Но отчего же так паршиво ерзало сердце? — Думаете, мать поддерживает? Сестра? Нет, — она понуро ухмыльнулась. — Сестра только орать может, что я все деньги матери на воздух пустила из-за репетиторов. А мама… Она… Рита поджала губы и напрягла скулы, сдерживая слезы из оставшихся сил. — Опять в командировке? Она спешно кивнула и тут же притянула мое лицо вплотную. Неосторожный и неуместный в такую трагическую минуту поцелуй. Но Рита целовала уверенно, сильно, с бурно разыгрываемой страстью — будто назло всему миру и себе. Её пальцы скользнули по моей шее и опустились ниже — я настороженно перехватила её ладонь. — Рита, нет. Нет. — Почему? Почему «нет»? Школа кончилась, физика тоже. Что? Я откинула её ладонь. Рита, кряхтя, привстала и, стараясь скрыть неловкость, стала поправлять распушившиеся волосы. — Вы боитесь, что ли? — Тебе и восемнадцати нет. Еще май. Она рассеянно хмыкнула, словно стояла у доски и вновь запуталась с расчетами: какая поспешная и роковая ошибка. Какая расхлябанность и бестолковость. Какая чарующая отчаянность и влюбленность. Её руки, будто дразня, будто стараясь убедить меня в точности этого неверного ответа, все-таки снова обхватили и скользнули ниже, огибая грудь и останавливаясь на талии. — Ведь Вы хотите. Я знаю. Ну? — Это слишком. Не сейчас. Рита нехотя убрала ладони и отрешенно отодвинулась, сложив руки в замок. Чуть подрагивали ресницы. Давила духота комнаты. Мы сидели, словно насильно запертые друг с другом. — Простите. Я и правда перегнула… — со стыдливой обреченностью прошептала она. — Я ведь сама-то — вот незадача — даже не знаю, как это все делается. У меня даже парня нормального никогда не было. Я пыталась встречаться, но не выходило. Только с Мельниковым в седьмом классе, но это в шутку. А так ни с кем. Представляете? Я с подозрением обернулась на неё — никем не тронутое горящее создание. Да уж, как далеко я зашла. Как далеко, зашли мы обе, погрязнув в трясине собственных чувств. — Тебе отдохнуть надо. Когда там у тебя следующий экзамен? — А можно я у Вас сегодня останусь? Я знала — ей было плевать на экзамены, на формулы, на будущее, на сорванные баллы. До чего же я довела все это? Западня. И отступать уже было некуда. Поэтому я только понуро кивнула в ответ. Живи с этим. Мирись с этим. Не уйдешь. Не убежишь. Приговор уже был подписан.

***

— Московское время восемь часов утра, — улыбнулась ведущая с экрана старенького телевизора на кухне. Дребезжал, раздуваясь и шипя чайник, трещала голова. Той ночью я так и не сомкнула глаз. Какой по-летнему беззаботной и безветренной она наверняка казалось ночным прохожим и мечтателям. Для меня она была мучительна. Нет, я так и не посмела лечь рядом с Ритой и, словно гость в собственной квартире, горбилась на жестком неуютном кресле, в то время как Рита раскинулась на диване. Ангел — нездешний, невинный и невыносимый ангел, напастью которого, к несчастью, стала я. Я смотрела на её тонкие точеные ноги, на мечтательное лицо в иссиня-теплом свете рассвета и все гадала: «Как? Как же, черт побери, дошло до того, что моя ученица ночует у меня?». — Вы уже встали? — послышалось я в дверном проеме. Рита, в смятой футболке и взъерошенными светлыми волосами, сонно глядела на меня. Она вяло потерла босые ступни друг о друга и покачнулась. — Мне в школу надо. Последние уроки остались. — Так Вы уже и оделись? — усмехнулась она. — Прямо так строго. Я и правда была одета. Порядочная строгая учительница: блузка — непременно белая, юбка — разумеется, ниже колен, волосы — зачесаны назад. Образцово. Правильно. За таким фасадом даже внимательный не углядел бы тех грязных понурых мыслей, сковывавших меня в тот день. — Садись. Чай хоть попьешь. Ты сестру вчера, к слову, предупредила, что дома не будешь ночевать? Рита присела на табуретку, кряхтя, потянулась и шумно опустила локти на стол. — Да. Но она сама не дома. К парню поехала своему. — Что у вас вообще за семья? — шикнула я, доставая чашки. — Сестра Бог весть где шатается, мать в разъездах… Чашки в негодовании ударились друг об друга. — Да нормальная семья. Какая есть, — хмуро брякнула Рита. Я поставила перед ней чашку и чинно опустилась рядом. Рита потерла глаза и еще раз зевнула. Выглядела она — то ли с непривычки, то ли из-за вчерашнего эмоционального дня — отчужденно и понуро. — А отец где? — нерешительно спросила я. — Понятия не имею. Ладно, простите, — она попыталась выжать привычную улыбку. — Я еще не проснулась — вот и злюсь. — Если не хочешь говорить о нем, то не надо. — Да нет. Никакой там драмы нет, Вы не подумайте. Развелись еще пару лет назад. Вот он в Питер и уехал по работе. Там сейчас и живет. Иногда даже пишет что-то. — Ты поэтому в Питер хотела поступать еще? — Отчасти. Хотя мы… — Рита все-таки отпила немного из чашки, — никогда не были особо близки. Хотя и похожи. Я отчего-то сразу представила её отца — такого же нервного и неусидчивого, как и Рита, с такими же голубыми обезумевшими глазами и светлыми поседевшими волосами. — Может, я и повторю его судьбу. Буду такой же обаятельной неудачницей. Буду прыгать с одной работы на другую. От одного человека к другому. Мало думать и много делать. Как-то так. Она коротко ухмыльнулась безрадостным мыслям и опустила ладонь на мое запястье. — Но Вы не переживайте. От Вас я никогда не уйду все равно. Это я точно знаю. Без Вас — никуда. — Не надо, Рита. Мне от всех речей так неловко. — А что? Вам в жизни никто такое не говорил? Вспоминая случайных университетских подруг, полупьяные поцелуи в общежитии и парочку неудачных свиданий с мужчинами, я в сожалении покачала головой. Да уж. Что-то в этой жизни я точно сделала не так, раз в любви мне клялась только школьница. — Не переживайте. Вы привыкнете. Я все равно к Вам на днях забегу. Вы же не решаетесь ко мне прийти. — Как ты вообще это представляешь? Взрослая женщина приходит к тебе домой. Как ты это объяснишь матери? Сестре? Не дури, пожалуйста. — Я все равно загляну, — с нахальной уверенностью повторила она. Рита отодвинула кружку и прошлепала в комнату. Послышалась сонная возня. Я запуталась. Я окончательно погрязла. И все-таки одна назойливая скользкая мысль словно тянула меня в комнату, взглянуть мимолетно на угловатый изгиб бледной шеи, на эти чертовски красивые ноги. Нельзя. Надо было идти в школу.

***

Задыхался июнь от густых дождей. Гремело знойное беспокойное небо. Я снова была одна — лежала, закинув окаменевшие ноги на ручку дивана, и вглядывалась в сгущавшийся в углах комнаты сумрак. Вопреки всему я ждала Риту. С того дня она исправно заглядывала ко мне в перерывах между подготовкой. Как мне, на самом деле, хотелось, чтобы она все сдала, чтобы эти клокочущие неподатливые чувства не затмили её и без того туманный рассудок. Если она не сдаст — я буду виновата. Если сдаст — я, впрочем, также буду виновата, но хотя бы не запятнаю её будущее. Какими гнетущими, какими неподатливыми были мысли в тот вечер. Как хотелось, чтобы сейчас раздалась знакомая трель звонка. Как я боялась, что она все-таки раздастся. Как я бежала от всего. В коридоре послышался лязг и шорох. Громко упал зонтик. Я подскочила, в волнении хватаясь за грудь. — Что? Меня ждали? — с добродушной усмешкой спросила маленькая тонкая тень в дверном проеме. Рита прошла в комнату, мягко и выверенно ступая по полу. Босые ноги громко липли к паркету. — Как ты вошла? — Дверь не закрыта. Вот и спрашиваю. Меня, что ли, ждали? Я выбежала в коридор и проверила дверь — она её, разумеется, не закрыла. Я зло щелкнула замком и вернулась в комнату. Рита, закинув голову и вальяжно расставив ноги, уже сидела на диване и смотрела ввысь. Я опустилась рядом, неуверенно коснулась её плеча и заметила, что рубашка влажная. — Под дождь попала? — Да. Трижды. Думала домой на автобусе доехать, но денег не хватило. — Как не хватило? Она повернула ко мне утомленное лицо и кривовато улыбнулась. — Да мы с Катей и другими русский отпраздновать решили. Так, выпили немного в сквере там рядом. Вот и все. А больше денег не было. — Опять ты пьяная ко мне заявляешься. — Ну Вам не привыкать, Мария… — Рита с издевкой сделала паузу, — Владимировна. — Переоделась бы. Вымокла же вся насквозь. Так и простыть можно. — Мне здесь раздеться, по-Вашему? — тихо, с затаенным смехом спросила Рита. — Не надо мне хамить. — Нет, я могу. Я вполне могу, если Вы так переживаете. Чего же мне стесняться? Пальцы торопливо, запутываясь друг в друге, расстегнули рубашку — с каким нетерпением и негодованием она мучилась с каждой неподатливой плоской пуговицей. — Давайте. Мне все равно исполнилось восемнадцать. — Когда тебе исполнилось? — сквозь зубы прошипела я. — Вчера. Просто Вы забыли. Третье июня, — Рита вздохнула, все еще теребя рубашку. — Эх вы, физики. Как задачки решать, так цифры помните, а как в жизни — все забываете. Я не успела ответить, как она схватила меня за плечи и настойчиво склонила вниз. Прокатывались, гудя, раскаты грома. Сгущалась и без того шипящая полутьма комнаты. Я прикрыла глаза — это конец. Светлые кудри, пропахшие табаком и городской пылью, лезли в лицо, щекоча и ослепляя. Рита целовала меня нервно и смело, даже не позволяя ответить, — только стойко принять этот поцелуй. Она на секунду оторвалась, и я, пользуясь моментом, отодвинула спадающие пряди. — Если что, — она сипло сглатывает, — Я не знаю, как… — Ты никогда ничего не знаешь, — с обреченной усмешкой ответила я и на этот раз уже сама поцеловала её в ответ. Она целовала, как умела, а я — ровно так же: только нежнее, нерешительнее, невиннее. И кто из нас взрослая? Руки скользили вдоль заостренных, по-детски неокрепших плеч, еле уловимо подрагивающих от моих прикосновений. Рита ловко высвободилась и начала расстегивать мою рубашку — какая трогательная неловкость и неопытность была в этой суетливости. — Я сама, — шепнула я ей в губы. Она только глухо угукнула, и я быстро, хотя и смущенно стянула с себя ненавистную школьную блузку. Рита оперлась на мою грудь ладонями и огляделась, будто в поисках подсказки или ответа. Наконец, совсем низко опустив голову, она сняла с себя дурацкий яркий лифчик и отбросила его. Вот Рита подняла глаза — разгоревшиеся и обезумевшие, но все-таки удивительно ясные. Она ловко взяла мою ладонь и приложила пальцы к своей прохладной груди. — Вы боитесь? — Не больше твоего. — Не надо. Кто-то из нас, — она сглотнула, — не должен бояться. Давайте это будете Вы. Я спешно кивнула, обхватила за талию и склонила над собой. Я целовала её горячо и слепо. Я целовала её не глядя, с нарастающей смелостью, словно забывала, что это и Рита вовсе. Как хороша, как покорна была её спина, как податливо она изгибалась в волнении. Я целовала её ниже — вот выпирающие ребра, вот втянутый тугой живот — ниже и ниже. — Постойте… Постойте, пожалуйста, — запинаясь, шепнула Рита. — Я сейчас не выдержу. Её голос — жалостливый и невинный, такой, словно она стоит и лепечет невнятно у доски про электродинамику — одернул меня и рывком выкинул в реальность. — Что такое? — Не знаю. Я просто… — она тревожно коснулась ладонью подбородка. Рита сползла с ручки и, неуклюже, пихая меня локтями, легла рядом, теснясь между плюшевой стенкой дивана и мной. Её здорово потряхивало. Я виновато, с сожалением погладила её по щекам. — Я так и знала. Что же мы творим с тобой? — Нет, надо продолжить. Я сейчас… Рита начала суматошно возиться с ширинкой и прилипшими к телу от дождя джинсами. — Можешь не снимать. Не суетись. Она замерла и измученно прижалась лбом к моей груди. — У Вас хоть раз было это… — её шепот обжег с шею, — ну, с девушкой? — Так, в студенческой молодости. Что? Все-таки боишься? Её непослушные лопатки нервно вздернулись под моими ладонями. — Я не боюсь. Я уже взрослая. — Если не готова, то не надо. Она засмеялась, и горячий нервный смех защекотал шею. — Говорите прямо, как во всех этих статьях про половое воспитание. Или на женских форумах. Ладно, хватит. Рита вновь взяла мою ладонь и опустила ниже. — У Вас руки холодные, — тихо усмехнулась Рита. — А ты вся от дождя вымокла. — Быстрее делайте. Не стесняйтесь. — Куда уж нам торопиться. — Нет, быстрее. Её глаза завороженно смотрели на меня. Вся та же пьяная поволока, еле ощутимое девичье распутство и нега, таявшая на кончиках светлых ресниц. Вблизи от неё пахло дешевым крепким табаком, перегаром и уличной грязью. Рита придвинулась бедрами ближе и вжалась в меня. Я старалась не смотреть вниз — делала механически, как знала, как умела. Рита взволнованно и будто напоказ бесстыдно вздохнула. — Сильнее. Ну чего Вы? Я уже не чувствовала своих пальцев. Ничего не чувствовала. Голова подкруживалась при пристальном взгляде в эти сумасшедшие хрустальные глаза напротив — казалось, еще секунда, и все это хрустальное великолепие разобьется и обрушится осколками на меня. Рита изогнулась, судорожно хватаясь за мое плечо. Совсем близко загудел гром, и с этим зловещим предосудительным раскатом меня горячо пронзило: я знала, мы пропали.

***

Вдоль разрисованного мелом асфальта у подъезда носились дети. Я хмуро взглянула на них, свернула на дорогу, огибавшую дом, и медленно, словно идя на собственную казнь, прошла к дальней детской площадке — заброшенной, как называли её на районе. В тот день Рита впервые — за шесть дней — позвонила мне и предложила встретиться. Мы не виделись почти неделю — видимо, обеих терзал стыд. Прохлада синей тени. Скрип. На ржавых качелях, вытянув ноги, лениво покачивалась Рита. Я остановилась, не в силах узнать её: волосы непривычно неряшливо убраны в пучок, футболка в облипку, короткие ободранные шорты и пыльные кеды. Глаза — за великоватыми солнечными очками, в руках — тонкая сигарета. Рита оттолкнулась и со страшным царапающим скрипом снова стала раскачиваться. — Я смотрю, ты теперь закурила. — И Вам добрый вечер, Мария Владимировна. Присаживайтесь. Что Вы? — она кивнула на соседние качели, низкие и облупившиеся. Рита затянулась — театрально долго, показывая свою взрослость, нетерпеливо выдохнула и тут же предательски закашлялась. — Тебе это не идет. — Да это экзамены все. Стресс этот. — Хорошие у тебя способы стресс снимать. Алкоголь, сигареты… — Секс еще забыли сказать. Она грубовато засмеялась, и этот смех ударил меня наотмашь — как пощечина. Ненавижу: и себя, и её за эту слабость. Рита закинула ноги на качели и опустила подбородок на золотящиеся от первого летнего загара колени. — Ты об этом меня позвала поговорить? — Да нет. Вы простите. Это я по привычке. Результаты экзаменов вон пришли. Я замерла. По одному тоскливому изгибу шеи и прячущимися за стеклами глазам я поняла — дело, разумеется, гибло. — И? — Да ужас там полный. Ладно, хрен с ней с математикой — по ней тройка. Мне достаточно. Вот русский с литературой подкачали. Там вообще… — она многозначительно вздохнула. — Там дома такой скандал был. Как результаты пришли, так мать и вспомнила обо мне. Кричала еще так, по квартире бегала. За деньги свои пеклась. Типа на ветер кинула. Но я её не просила, так что спорная ситуация. Не знаю, — Рита нервно убрала прядь за ухо и снова затянулась, — может, ей покричать просто хотелось. Нервы сдали. На работе поругали. Вот и на меня все. — Так как сдала? Баллы какие? — По русскому семьдесят шесть. Ну там всех нас подкосило. — А литература? — А там вообще ужас, — она горько посмеялась. — Вам и не снилось. — Сколько? Говори уже. — Шестьдесят восемь. Нормально так, да? Круто? Я опустила локти на колени и прикрыла глаза. Отчего же так сжимала вина, отчего так глодала, так склоняла вниз, будто хотела поставить меня на колени и заставить вымаливать, бесконечно вымаливать прощения за грехи этой девочки. Это все разговоры, это все неаккуратные взгляды, это шутки невзначай, это руки и непозволительно счастливые поцелуи. Нельзя было мешать этому нервному марафону. Нельзя было нарушать, вырывать её. — Но мать орала ого-го. Там такой скандал… — она попыталась засмеяться. — Я поэтому и не ходила никуда. И к Вам не ходила. Я думала, но… Я теперь взрослая, понимаете? Я сама должна все это прожить. Не надо Вас дергать. — Это мне не надо было тебя дергать это время. — Ну что Вы всю вину на себя тянете? Вы-то тут при чем? — отмахнулась Рита. — Опять старая песня о главном. Влюбленность не мешает. Я ж не забеременела, в конце концов. Не бросила школу. Она шутливо пихнула меня в плечо. Я подняла голову — Рита уже сняла очки. Разбитые понурые глаза все так же задорно поблескивали, но как отвратителен, как искусствен был этот блеск. — Ты переменилась. — Повзрослела. — От сигарет и… — я запнулась, — постели не взрослеют. — Не знаю. Мне нравится. Мне понравилось. Я с такими баллами теперь точно в Питер. А может и не в Питер. В глушь уеду и все. Это и хорошо, — Рита спустила ноги и оттолкнулась. — Я теперь жить свободно буду. Курить, сексом заниматься, встречаться. Я вот так хочу. — Да что с тобой? — А что? — она хмыкнула. — Вы и сами переменились. Вы смотрите на меня по-другому. — Как? — Ну как на женщину. Не как ученицу. Я видела другую Риту — развязную, с этим напускным трагизмом, пустую и нахальную. Хватит. Хватит уже. Пусть сама разбирается со своими баллами, матерью, скандалами, Питером. Значит, уедет? Ведь я так этого хотела, а сама же, по сути, взвивалась от одной только мысли, что её не будет рядом. Я поднялась и быстро пошла по грязному песку к тропинке. — Да куда Вы! Не могла ответить. Нет, не хотела. Рита все-таки подлетела ко мне, отчаянно схватила за запястье и развернула. Очки запутались в грязных прядях. Глаза дрожали от грустного натянутого перезвона. Подрагивали трусливо обиженные губы. Рита шумно вдохнула, пытаясь сдержать слезы, но они — как насмешка её показной взрослости — все-таки медленно, но уверенно потекли. — Не надо так. Не уходите. Я просто… Я просто не знаю, что делать. Не знаю! Я ведь и английский наверняка завалила. Мне конец. — Рита, ты… — Не уходите, прошу. Только Вы у меня и остались. — Да? — усмехнулась я. — А Питер? А сигареты? Она рассерженно покачала головой и быстро приложила руку ко рту, словно сдерживая крик. Ребенок. Она была ребенком, несмотря на дешевые сигареты, цифры в паспорте и нашу связь. Я прижала её свободной рукой к себе и уткнулась носом в макушку. Рита обхватила меня обеими руками за плечи и глухо заревела в шею. Что же я натворила? Что же мы обе натворили? — Я не уеду от Вас. Не хочу уезжать, — сбивчиво забормотала она. — Но ведь и жить тут не смогу. Мать теперь всю жизнь будет меня гнобить. Четыре года на платке я не вынесу. — Я понимаю, Рита, понимаю. — Я ведь не поступлю в Москву. — Ничего. — Не уходите пока. Не уходите! — она преданно взглянула в глаза, переминая мой воротник. — Не уходите. Не смейте. Не надо. — Я буду рядом. Обещаю. Рита схватила меня крепче и, вопреки слезам, все-таки поцеловала в шею — от отчаяния, от привкуса скорого прощания. Я подняла глаза ввысь — каким безоблачным и беззаботным было летнее небо, как несправедливо было стоять под ним в таком раздрае.

***

Шумел телевизор. Покачивались за окном роскошные молодые кроны деревьев. Рита сидела на диване и бездумно вертела в руках телефон. Она все-таки пришла ко мне — не могла отречься, как и я от неё. — Может, тебе чай налить? Рита понуро помотала светлыми кудрями — от палящего июньского солнца они уже стали выцветать и были почти белесыми. Я присела рядом и нежно погладила её по голове. Только Рита так и не прильнула по привычке. — Ты из-за английского волнуешься? Он, наверное, только после выпускного будет. — Я вон вчера платье для выпускного купила как раз, — отсутствующе ответила она. — Красивое? — Пойдет. Мать выбирала. Она после экзаменов вдруг решила вспомнить о воспитании. Жаль было её, такую брошенную на самотек еще не взрослой жизни, бестолковую и рассеянную. Я знала — она и сама виновата, но отчего так хотелось отмахнуться от всех её промахов и неудач? Я склонилась и кротко поцеловала её в макушку. Рита молчала. Нет задора, нет того щебечущего счастья — казалось, все это осталось в детстве, улетучилось в первую взрослую ночь. — Скажите, Мария Владимировна, Вы, когда поступали, о такой жизни мечтали? — Какой такой? — Ну такой. Торчать в школе на окраине, вести физику. Из года в год же одно и то же. Вот так Вы мечтали? Рита отбросила наконец телефон и пронзительно взглянула на меня. Я хмыкнула. Никто не мечтает об обыденности — тем более, на заре юности, на рассвете ослепительной уверенности в светлом будущем. Я взяла её за руку и накрыла похолодевшие влажные пальцы. — У меня как-то с детства с гуманитарными предметами не заладилось. Я об этом и не думала. Вот физика нравилась — так и пошла. Женщинам в физике научную карьеру не построишь, не добьешься высот. Вот и остается преподавать. — А Склодовская-Кюри? Вы не хотели ей быть? — Это исключение из правил, — сочувственно улыбнулась я. — Ты когда взрослеешь, то понимаешь, что не всем быть Кюри, Эйнштейном или Ландау. Не всем быть Чайковским или Шопеном. Не всем быть Пушкиным и Толстым. Это позже приходит. В юности в это мало верится. — Вы намекаете, что и мне не стать? — Нет. Это же обо мне речь. Я не берусь судить тебя. Рита с опаской покосилась на меня, но ладонь не убрала. — Помнится, весной ты говорила, что карьера и работа — это не про тебя. Тебе важно, чтобы кто-то был рядом. Она грустно кивнула, и свободной рукой потерла глаза — то ли от усталости, то ли от подступающих слез. — Это-то ясно. Но не все могут понять. — Ну что поделать. В вашем возрасте никто вас понять не может. — Давайте поцелуемся. — Рита… На губах — все та же разбитая улыбка, в глазах — тоска. Она обхватила руками мою шею, приблизилась и коротко поцеловала в губы. Её колени вжимались в меня, беспокойно перестукиваясь друг об друга в попытках успокоиться. Рита поцеловала еще раз — с обидой, горько и горячо. Я отстранилась. — Да чего Вы? Чего? Целоваться теперь нельзя? — Ты не в том состоянии. — У меня не траур. Давайте. Давайте хотя бы здесь будет счастье. Я сползла по дивану вниз, растекаясь, рассеиваясь, почти сливаюсь с ярким плюшевым покрывалом. Рита — с напускной воинственностью — села сверху и продолжила целовать. Смелее, раскованнее: так по-взрослому и так по-детски одновременно. — Я так не могу, — шепнула ей в губы. — Да плевать. Давайте просто повторим. И так все плохо. Чего бояться? — Нет, ты не понимаешь. Ты… — я взяла её за плечи в безвольной попытке отстранить. — Ты же все-таки девочка. Ты младше. Тебе не этим заниматься надо. Тебе бы о будущем думать. — Да? — язвительно переспросила Рита. — Раньше думать надо было. Она отпрянула, грубо перекинула ноги через мои и, перепрыгнув, рука побрела к коридору. — Куда ты? Рита принялась зло возиться в коридоре с кедами. Подрагивали локти. Не слушались тревожные пальцы. В отчаянии она бросила попытки завязать шнурки и кинулась к двери. — Постой. Я ведь хочу с тобой быть рядом, говорить, слушать тебя и… — Мне Ваши беседы теперь не сдались. Я не в школе, ясно? Мы не в школе! Да что ж такое с этим замком! Вы специально? — Рита изо всей силы дернула ручку. Я с грустью посмотрела на неё. Сама виновата. Что же еще нужно подросткам в таком возрасте? Что в принципе нужно людям, когда влюбляются? Эта безрассудная близость, словно вечное доказательство своей силы и уверенности. Наивная я. Наивная она. Я вернулась в комнату. Рита в отчаянии, шипя под нос ругательства, боролась с замком. Наконец послышался оглушительный лязг двери. Хлопок. Она выбежала. И только отчаянно, но с небывалым ликованьем, словно так нужно было, зазвенела тишина.

***

И снова предгрозовое небо, и снова беспросветная вяжущая тоска несвободной жизни. После выпускного работы стало меньше, и я тем же вечером уехала на дачу к маме. Нужно было успокоиться. Я копала её ненавистные грядки, валилась от усталости, читала подвернувшиеся книги в мягкой обложке. Рите я не звонила и не писала — как и она мне. Я видела её на выпускном — в летящем голубом платье, на каблуках, с аккуратно уложенными кудрям. Я смотрела и не узнавала в этой гордой повзрослевшей девушке Риту: ни Риту Стрельцову, семнадцатую по списку, с вечным смехом и беготней по коридорам, ни мою Риту, мягкую, нежную, боявшуюся и одновременно желавшую близости. Но в Москву вернуться все же стоило: надо было уладить последние школьные дела, написать заявление на отпуск и отпустить, в конце концов, Риту. Так я и шла по той же тропе к дому. Вдалеке, около футбольного поля, я заметила знакомую светлую макушку. Сердце тотчас же подскочило, готовое то ли взлететь, то ли разбиться. Рита сидела на низкой скамейке, вытянув ноги и опершись ладонями об колени. Не решаясь поздороваться, я бесшумно присела рядом с ней. — Ой! Её передернуло. Лицо быстро и пластично переменилось от удивления к пустой радости и тут же — за секунду — к виноватой печали. Рита по привычке начала поправлять волосы. — Здравствуй. — Как Вы меня нашли? — Домой шла. Вот и увидела. — Да, мы с Вами что-то давно не виделись. Я заходила — не открывали. Да и вечером окна не горели, — с непривычной робостью и скованностью пробормотала она. — Нам надо поговорить. Рита отвернулась и снова опустила тревожные руки на колени. Что с ней? Где радость? Где легкий небрежный поцелуй в щеку? А ведь и правда: о чем нам теперь было говорить? О проваленной контрольной? О тройке по физике? О её смехе на уроке? — Я знаю. Я тогда тупо поступила. Я вообще весь этот месяц не в себе. Только сейчас прихожу в норму. Вы уж простите, — без вины, с мнимой грустью пробормотала Рита. Я потянулась, чтобы подхватить её ладонь или погладить острое плечо, но не решилась. Холодно. Нулевые показатели: нет горячего наэлектризованного воздуха, нет разряда тока, нет неосторожной искры. — Как английский сдала? — Не хочу об этом. — Я не буду тебя ругать. — Не хочу и все. Я вообще все это вспоминать не хочу. Надо дальше жить. Я все-таки притянула её к себе — она смиренно приблизилась и положила голову на плечо. Нежные, пропахшие солнцем, кудри щекотали шею и подбородок. — Я все равно тебя люблю. Кажется, впервые за всю нашу влюбленность — что там — впервые за пять лет, я сказала эти слова. Как легко они, оказывается, дались. Как отдавали теплом на губах и в горле. — Вы не знаете… — она отстранилась и уклончиво встряхнула головой. — Я даже хотела, чтобы Вы не приезжали, чтобы я Вас не видела после выпускного. Я, в общем… Ладно. — Что такое? Рита пожала плечами, провела ладонью вдоль шеи и начала: — Я о результатах английского сразу после вручения аттестатов узнала. Я уже думала не ехать. Это кошмар. Это правда кошмар. Я озвучивать даже не хочу. Я ревела жутко тогда. А там уже автобус, парк ждал. Ну я все-таки поехала. Я в тот вечер напилась жутко. Девки наши алкоголь пронесли, и мы всю ночь сидели на лавочках и пили это дерьмо. Музыка еще орала так, темно. Я даже успокоилась. А потом… — Что потом? Что? Рита склонилась совсем низко, пряча лицо в колени и дергая в волнении траву. — Я не знаю, как это вышло. Светать уже начало. Я тогда пьяная была просто в стельку. И я, в общем… — она вздохнула. — В общем, у меня с Мельников все было. Это случайно как-то вышло. Я бы в жизни — ни за что. Ну, помните, я говорила: он дебил. Просто в какой-то момент всем вдруг стало все равно. Все разошлись. А он на меня так посмотрел и… Вот как-то это и случилось. Вот так. Вдалеке послышались раскаты грома. Духота. Я и вздох сделать не могла — казалось, задохнусь, утону в этом мареве. Я не знала, о чем жалеть. О том, что меня не было, когда Рита, моя Рита, ревела в школьном туалете, вытирая тушь руками, или о том, что от отчаяния и собственной глупости она переспала с Мельников. Я дура. Я знала. Я наперед знала ответ этой задачи. — Я жалею. Я… Он ведь мне не нравился никогда. Только если в начальных классах немного. И когда в седьмом сам мне записки всякие писал. Просто так… Так бывает, да? — невинно, с опаской спросила она. — Конечно, бывает. — Мне стыдно. Я все знаю. — Что ты знаешь? Что ты вообще знаешь? — Я знала, что Вы не простите. Я знаю-знаю это. Это ведь подло. Я бы не простила, я бы… Застрекотал, шипя, дождь. Я вздернулась и кинулась к подъезду. Дождь хлестал в лицо, бил меня в наказание. В спешке я выскочила под козырек подъезда: все лицо вымокло, юбка противно натянулась от влаги. — Мария Владимировна! Мария Владимировна! — Не трогай меня. Рита слепо и неуклюже тыкала мне в руки сумки. — Вы сумку забыли. Я выхватила и суматошно стала рыскать в поисках ключей — как назло, затерялись: пальцы натыкались то на кошелек, то на бумаги, то на зеркальце, но только не на ключи. — Подождите. Подождите. Нет, не надо! Рита старалась перекричать дождь, грубо хватая меня за руки. Сумка все-таки упала на асфальт — из неё с лязгом вывалились ключи. — Что тебе? Она все-таки выцепила мои руки и, крепко сжав пальцы, прижала к своей груди. В привычном нетерпении подрагивали и кружились в калейдоскопе её глаза. — Я ведь сожалею. Мне жаль. Мне правда жаль. Чудовищно жаль! Я сама виновата — знаю. Я же говорю, этот месяц сама не своя. Вот так! Вот так все вышло! Её лепет, обычно трогающий и безоружный, начал раздражать. Это спешное раскаяние перетянуло сердце туже. — Оставь меня, Рита. Хватит. — Ведь я Вас люблю, — шепнула она. — Просто… — Просто «что»? Рита в отталкивающей беспомощности опустила взгляд и чуть ослабила хватку. — Просто школа уже кончилась. Вот и все.