На пути к вершине

Я проснулся от того, что в комнату пробивался холодный серый свет московского утра. Рядом, свернувшись калачиком, спала Катя. Её светлые волосы разметались по подушке, губы чуть приоткрыты, дыхание ровное и спокойное. Я осторожно приподнялся, стараясь не скрипеть кроватью. Голова была тяжёлой после вчерашнего — развод, разговор с Викой, потом этот странный вечер с Катей… Мы так и не поцеловались больше, не срывали одежду. Просто лежали и разговаривали почти до полуночи, пока она не уснула первой, уронив голову мне на плечо. А я всё смотрел в потолок и думал. Что я делаю? Зачем я её сюда привёл, если сам не уверен? Но в одном я стал уверен точно: с Викой всё кончено. Без обид, без надежды на чудо. Мы развелись. Я чувствовал пустоту, но не ту, которая затягивает в депрессию, а ту, которую можно заполнить чем-то новым. Я тихо встал, натянул джинсы и вышел на кухню. Костя уже сидел за столом, пил кофе и читал что-то в телефоне. — О, проснулся, — усмехнулся он, не поднимая головы. — А где твоя… гостья? — Спит, — буркнул я, наливая себе чай. — Не буди. — Понял, не дурак. — Костя отложил телефон и посерьёзнел. — Слушай, Макс, я вчера краем уха слышал, что ты с Викой развёлся. Ты как? — Нормально, — я сел напротив, грея ладони о кружку. — Правда, нормально. Странно, но легче стало. — Ну и отлично. — Он помолчал. — А с Катькой чего? Вы теперь вместе или как? Я покачал головой. — Не знаю, Кость. Честно, не знаю. Она хорошая. Очень хорошая. Но я… боюсь, что опять сделаю больно. Или что она — как временное утешение, понимаешь? Не хочу её использовать. — Ты изменился, — вдруг сказал Костя. — Раньше ты бы просто трахнул её и забыл. А теперь рефлексируешь. Это уже прогресс, Огузок. Я улыбнулся уголками губ. — Спасибо, братан. В дверях кухни показалась заспанная Настя в халате. Она зевнула, поглядела на меня, потом в сторону комнаты и понимающе ухмыльнулась. — Катя ещё спит? — Ага. — Не трогайте её, пусть отдыхает. — Настя взяла сковороду. — Я завтрак сделаю всем. Макс, ты сегодня на работу? — Да, конечно. Шеф ждёт. — А Катя? — Тоже пойдёт, наверное. Настя загадочно улыбнулась и принялась жарить яичницу. Катя проснулась через час. Вышла из комнаты в Настиной футболке, с растрёпанными волосами, но всё равно красивая. Я сидел в кресле, допивал второй чай. — Доброе утро, — сказал я. — Угу, — она села напротив, потирая глаза. — Спалось хорошо. А ты чего вскочил? — Не спалось. Думал много. — О чём? — О нас. Катя подняла на меня усталые, но внимательные глаза. — И к чему пришёл? — Пока ни к чему, — честно ответил я. — Но я хочу, чтобы ты знала: я не играю с тобой. Я просто… медленно соображаю. После Вики и всей той истории у меня в голове каша. Ты мне нравишься, очень. Но если я сейчас скажу «давай встречаться», а потом испугаюсь и сбегу, я себя не прощу. Катя молчала несколько секунд. Потом протянула руку и сжала мою ладонь. — А ты не сбегай, — тихо сказала она. — Просто будь рядом. Я подожду. Не вечно, конечно, но подожду. — Спасибо, — я выдохнул, чувствуя, как камень с души падает. — Ты слишком добрая. — Дурак ты, Лавров, — она улыбнулась. — Ладно, иди уже, собирайся. А то опоздаешь, и папа тебя на этикетки посадит. Я засмеялся и пошёл в душ. На работе я появился за пятнадцать минут до начала смены. Шеф уже был на кухне — проверял заготовки, что-то ворчал себе под нос. — Огузок! — рявкнул он, заметив меня. — Жив ещё? — Здравствуйте, шеф. Жив-здоров. — Слышал, ты с Викой развёлся. — Он не спрашивал, констатировал. — Правильно сделал. Только не вздумай теперь мою дочь мучить, понял? — Я не собираюсь её мучить, — твёрдо ответил я. — И вообще, мы пока просто дружим. — Знаю я вашу дружбу, — шеф фыркнул, но без злости. — Ладно, работай. Сегодня банкет на сто персон. Справишься? — Ещё бы, — я надел фартук. — Я же Огузок. Шеф хмыкнул и ушёл в кабинет. Я взялся за ножи, проверил инвентарь. Настроение было боевое. Работа — это то, что всегда меня спасало. Когда руки заняты, голова перестаёт придумывать глупости. Часа через два, когда я нарезал лук для соуса, ко мне подошёл Миша — личный помощник Элеоноры Андреевны. Тот самый, который «следил» за мной. — Максим, — вежливо сказал он, — Элеонора Андреевна просит вас зайти к ней в кабинет в обеденный перерыв. По личному вопросу. Я напрягся, но кивнул. — Хорошо, приду. Миша удалился. А я выдохнул. Значит, старая стерва не успокоилась. Деньги взял, а Катю не бросил — конечно, она злится. Но у меня есть её секрет. Надеюсь, это сработает. В кабинет Элеоноры я зашёл с пустыми руками, но с каменным лицом. Она сидела в огромном кресле, пила шампанское и смотрела на меня, как кошка на мышь. — Присаживайся, мальчик, — она указала на стул. — Спасибо, постою, — ответил я. — Вы хотели поговорить? — Я хотела узнать, почему ты, взяв мои деньги, до сих пор крутишься возле моей дочери? — её голос стал ледяным. — Ты нарушил договор. — Какой договор? — я усмехнулся. — Вы дали мне деньги, чтобы я бросил Катю. Но мы с ней не встречаемся. Бросать некого. А дружить мне с ней никто не запрещал. — Не умничай, — она поставила бокал. — Я вижу, как вы смотрите друг на друга. Ты хочешь её. И если ты хотя бы прикоснёшься к ней, я сделаю так, что ты вылетишь из этого отеля и никогда больше не устроишься поваром в Москве. У меня есть связи. Я спокойно выдержал её взгляд. — А у меня есть кое-что другое, — сказал я, достав из кармана телефон. — Запись нашего разговора, где вы предлагаете мне деньги за то, чтобы я «оставил Катю». Это называется подкуп и вмешательство в личную жизнь. Думаете, вашей дочери понравится узнать, что мамаша платит мужикам, чтобы те от неё отстали? Элеонора побелела. Её пальцы впились в подлокотник. — Ты… ты не посмеешь. — Посмею, — я убрал телефон. — Тем более, есть ещё кое-что. Я знаю про вас и Дениса. И если вы тронете меня или попытаетесь уволить, Катя узнает правду. О том, что её родная мать переспала с её парнем, пока они ещё были вместе. Вы этого хотите? Женщина молчала. Я видел, как она борется с собой, как в голове у неё проносятся варианты — напасть, позвать охрану, заплатить ещё. Но она понимала: я подготовился. — Чего ты хочешь? — наконец спросила она осипшим голосом. — Оставьте меня и Катю в покое, — сказал я. — Не лезьте в нашу жизнь. Если мы решим быть вместе — это наше дело. Если нет — тоже. Вы не имеете права указывать взрослой дочери, с кем ей общаться. А заодно — прекратите её контролировать. Поняли? Элеонора опустила глаза. — Ты наивен, мальчик, — тихо сказала она. — Ты думаешь, что победил. Но жизнь покажет, кто из нас умнее. — Посмотрим, — я развернулся и вышел, не прощаясь. В коридоре я выдохнул. Руки тряслись. Но я сделал это. Впервые в жизни я не сбежал от проблемы, а решил её. По-взрослому. После обеда шеф собрал всю кухню. — Так, инвалиды, — начал он, расхаживая между нами, — у меня есть новость. Наш су-шеф, Анатолий Иванович, уходит на пенсию. Через две недели. Мне нужен новый. И я присматриваюсь к кандидатам. Все переглянулись. Я почувствовал, как сердце забилось быстрее. — Лавров, — шеф посмотрел прямо на меня. — Ты работал су-шефом в Воронеже. Опыт есть. Но я хочу посмотреть, как ты справишься с банкетом в следующую субботу. Организуешь всю кухню сам. Если не облажаешься — буду думать. — Есть, шеф! — ответил я, стараясь не улыбаться во весь рот. Сеня толкнул меня локтем: — Ого, Огузок на повышение метит. — Завидуй молча, — шепнул я ему. Катя, стоявшая у своего стола, посмотрела на меня и подмигнула. Я кивнул ей. Вечером, когда все разошлись, мы остались на кухне вдвоём. Я мыл посуду, она вытирала столы. — Слышала, ты к маме заходил, — сказала она негромко. — О чём говорили? — О жизни, — я не стал вдаваться в подробности. — Не бери в голову. Всё нормально. — Макс, я знаю, какая она, — Катя подошла ближе. — Она тебе угрожала? — Было дело, — я выключил воду и повернулся к ней. — Но теперь нет. Я всё уладил. — Ты… защищал меня? — в её глазах мелькнуло удивление и нежность. — А кого же ещё? — я улыбнулся. — Ты же моя… — я замялся. — Мой друг. Самый лучший. Катя шагнула ко мне и положила голову мне на грудь. Я обнял её, чувствуя, как пахнет её волосами — чем-то сладким, не приторным, а домашним. — Спасибо, — прошептала она. — За всё. — Не за что, — я поцеловал её в макушку. В тот вечер я не поцеловал её в губы. Я решил: сначала докажу себе и всем, что достоин. А потом — всё остальное.