Недосказано и недослушано

— Никогда не понимал, почему это называют плохой погодой? — шепчу я, неотрывно глядя в панорамное окно на переливающийся серебром, играющий на ветру ковыль. — Эти нагромождения туч, ливень. А звук? Запах? Это же идеальная погода. — Да, погода идеальная, чтобы закутаться в плед и умоститься в удобном кресле у камина. Читать книгу и пить глинтвейн, — насмешка в голосе не злит, а вызывает теплую улыбку. Так же, как и сильные руки, обнимающие меня поперек груди. — А для людей, которые работают под открытым небом, это дерьмовая погода. А ты романтик, Кир, не нюхавший пороху. — Ну уж простите сопляка не служившего, подполковник Осадчук, — фырчу я в ответ скорее демонстративно, чем действительно раздражаюсь, и поглаживаю ладонь, крепко сжимающую мое плечо. Руслан хмыкает и потирается носом о мои чуть влажные после душа волосы. — Тем более здесь такая погода не часто. А вот Лис говорил, что у них там в Швеции дожди бесконечные. — Так он никогда их и не любил. — Ничего, получит гражданство Швеции, переедут с Андреем в какую-нибудь солнечную Португалию. Он говорит еще что-то, но я не слушаю. Его рука спускается ниже, скользит по моему телу, лаская огрубевшими кончиками пальцев, приподнимает футболку, поглаживает низ живота, а у меня встает, как по команде. Я чуть подаюсь назад, вжимаясь задницей в его пах, не в силах останавливать себя. И хочется, и колется, блять. — Не делай так, — мычит он, запуская ладонь под резинку моих домашних штанов и мстительно сжимая член чуть сильнее, чем мне бы того хотелось. Шиплю сквозь зубы, но урок усваиваю. Я сам говорил, что сегодня не готов, так нехуй дразнить. Руслан разворачивает меня к себе лицом и целует, придерживая за подбородок, а я жадно подаюсь вперед, впитывая его терпкий запах, царапая свои щеки о его жесткую щетину. И мне пиздец как это нравится. Нравится, когда он рычит несдержанно, вжимая в себя, а потом своим телом — в стекло, пришпиливая к месту, как коллекционную бабочку. Нравится, когда он опускается на колени передо мной и стягивает с меня штаны, а потом благоговейно, как к чему-то неимоверно ценному, прикасается к багровому члену губами. Нравится, когда сжимает свою плоть через ткань и кайфует, отсасывая мне. Нравится, что не давит, когда не надо, не настаивает, бережно относится к моему телу и, несмотря на сумасшедший разрыв в опыте, статусе, возрасте, считает меня равным себе. Кончаю с несдержанным вскриком ему в рот и едва не падаю, но он резко выпрямляется и подхватывает меня, дрожащего и дезориентированного. Обнимаю его, благодарно целую в припухшие губы, запускаю пальцы в короткие, рано поседевшие волосы, но Руслан вдруг нехотя отстраняется и шепчет: — Мясо в духовке. — Да к черту, — отвечаю с придыханием, притягивая его за шею и повисая всем телом. Он только ухмыляется уголками губ и, быстро мазнув поцелуем по щеке, освобождается от хватки и идет на кухню. А я заправляю чувствительный, мягкий член в штаны и снова утыкаюсь взглядом в окно. И мне хорошо. И сладко. И спокойно. И несмотря на то, что прошло уже два года, я никак не могу привыкнуть. Потому что все кажется нереальным. Ну не могло мне так повезти! Чудеса — это то, что случается с другими, но… — …Я разговаривал с ним вчера. Он говорит, билеты возьмет в ближайшее время. Опять прокрастинирует как сука. Они с Андреем в который раз посрались, но я уверен, это ненадолго. Главное, чтобы его снова не пришлось вылавливать по клубам Гданска, как в прошлый раз, — расслабленно развалившись на диване с тарелкой в руках, глядя на потрескивающие поленья в камине, делюсь я своими переживаниями о друге, у которого, конечно же, не все гладко в личной жизни. — Я боюсь, что Андрей однажды не выдержит и психанет. У него явно нервы сдают. Я, когда с Лисом разговаривал, он на заднем плане что-то крикнул. Я не понял нихрена, но Лисицын попросил его заткнуться. — Не удивительно. Я его предупреждал, что легко не будет, — хмыкает Руслан, убирая на столик свою опустевшую тарелку и подползая ближе ко мне. И я спускаюсь чуть ниже, позволяя положить ему голову на мое бедро и обнять колени. Ведет рукой по голени, ныряя ладонью под ткань коротких домашних шорт, смахивающих на семейники, к абсолютно гладкому лобку и, ухмыльнувшись, переключает тему: — Каждый раз удивляюсь, как ты на это решаешься. — На эпиляцию? Легко, — пожимаю я плечами, отправляя в рот последний кусочек сочного стейка. — А в попу больно? — А в попу больно, — совершенно серьезно киваю я, но не выдерживаю и начинаю смеяться, когда он комично приподнимает брови и покачивает головой, — брось, Руслан! У всех разная чувствительность! Он молчит какое-то время, продолжая медитативно поглаживать мою ногу от самого паха к колену, а потом вдруг предлагает: — Давай я оплачу тебе лазер? — Это не разовая процедура, — хмыкаю я в ответ, убираю тарелку в сторону и запускаю пальцы в его короткие, черные с проседью на висках волосы. Руслан урчит что-то, поднимается выше, утыкаясь носом мне в живот, и шепчет: — Не хочу, чтобы тебе было больно. А у меня внутри все замирает от этих слов. И пусть я слышу от него подобное постоянно, но все никак не могу привыкнуть к тому, что не безразличен ему. Ему, блять! Язвительному, жесткому и самовлюбленному подполковнику Осадчуку. Мы лежим в тишине какое-то время, вслушиваясь в потрескивания дров в камине, наслаждаясь близостью. И пусть завтра придется вернуться в город, снова встретиться с недовольным взором его дочери, которая пребывает как раз в том «прекрасном» подростковом возрасте, когда, по ее мнению, весь мир обязательно должен пойти на хер. Но сегодня мы только вдвоем. Только вдвоем… Я уже успеваю задремать, но Руслан вдруг приходит в движение, тем самым будит и меня. — М-м? — сонно потягиваясь, мычу я, не желая открывать глаза, а потом чувствую руки под своими лопатками и, испугавшись, вскрикиваю, уставившись на нависающего надо мной мужчину. — Руслан, ты с ума сошел! У тебя же травма! Он только смеется, выпрямляется и уходит, давая понять, что это была шутка. Ну да, очень, блин, смешно! — Дурак! — я бросаю в него диванную подушку, но он уворачивается и, подхватив ее с пола, швыряет в ответ. И, только благодаря, наверное, божьему вмешательству, я отбиваю ее кулаком и она не улетает в камин. — Иди уже в душ, дебошир! — фыркаю, безумно улыбаясь, и встаю, чтобы отнести посуду на кухню. Руслан как обычно оставил после себя беспорядок, но я и не думаю жаловаться. Меня устраивает, что он готовит, а я убираю. Хотя и убирать особо нечего — сгрузить все в посудомойку и нажать пару кнопок. Выливаю оставшееся в бутылке вино в чашку и прижимаюсь лбом к холодному стеклу, пытаясь рассмотреть, что творится на улице. Дождь льет как из ведра, ветер шумит в кронах деревьев и, кажется, сорвет крышу… Кайф. Просто кайф. И пусть Руслан говорит, что такой погодой можно наслаждаться только сидя в уютном доме, сложно не заметить, что это именно то, что мы и делаем! Руслан давно вылез из окопов, давно не бегает за преступниками по городу и вообще полгода назад убрал оружие в сейф, занял должность генерального директора бронетанкового ремонтного завода и теперь имеет полное право сидеть в мягком кресле с чашкой ароматного чая… Уже справившись с делами, иду в спальню, чтобы расстелить постель, и едва из-за грохота грома не упускаю настойчивый протяжный звонок в дверь. А потом стук. Оборачиваюсь, недоуменно замирая, не зная, что делать. Открыть? Кто мог прийти в такое время? Но с другой стороны, не могу же я бросить человека на улице в такую погоду! Стук повторяется. Настойчивый, продолжительный, нервный. И, то ли алкоголя в моей крови более, чем достаточно, то ли чьи-то невидимые руки подталкивают в спину, но я иду на деревянных ногах и действительно открываю дверь… тут же получая ею по голове, потому что пришелец пинает ее ногой и без лишней скромности переступает порог. — Ты кто? — потирая лоб и пытаясь сфокусировать расползающееся от удара внимание на незнакомом мужчине, который по-хозяйски закрывает за собой дверь и прямо на коврике с издевательской надписью «добро пожаловать» начинает стягивать с себя куртку. Промокшую наскозь, обтекающую дождевой водой прямо на ламинат. — Где Руслан? — хриплым, простуженным голосом рычит мужчина, кидая куртку мне в руки и шагая в сторону кухни. Только теперь я могу рассмотреть его всего. Увиденное меня пугает, потому что его мускулистое плечо, кое-как перемотанное куском окровавленной тряпки, выглядит сильно нездоровым. Вряд ли его кошка поцарапала или он за гвоздь зацепился. От него буквально разит неприятностями. Я следую за мужчиной на кухню и с кристальной ясностью понимаю, что он бывал здесь раньше, потому что, совершенно никого не стесняясь, достает с верхней полки аптечку и, усевшись за тщательно протертый мною стол, принимается латать свою шкуру. — Ты кто? — повторяю я уже более твердым голосом, пристраивая его кожаную куртку на спинку стула. — Позови Руслана, — игнорируя вопрос, бросает мне тот и наконец-то снимает грязную тряпку со своего плеча. Я тут же отворачиваюсь, потому что смотреть на кроваво красную рану… Блять, просто треш какой-то! — Где антибиотики? — рычит он, выворачивая содержимое аптечки на стол. — Какие еще антибиотики? Ноги меня не держат. Я снова мельком смотрю на мужчину, пытаясь понять, кто он такой и откуда может знать Руслана. Ну, примерно его возраста — это точно, может, чуть младше. Прилипшая к телу майка подчеркивает каждую мышцу, идеально накачанную, идеально прорисованную, а значит, он занимается физическим трудом. То, как мужчина относится к своему ранению, с каким профессионализмом латает себя… Значит, сослуживец? Осознание больно бьет под дых. — Кай, — выдыхаю его имя, оседая на стул напротив него. Он вскидывает на меня злые, полные боли карие глаза, но всего на секунду, а потом снова возвращает все внимание своему ранению. Кай. Блядский Кай, о котором дочка Руслана не может перестать трещать. Кай то, Кай это… — Принеси мне ебаные антибиотики! — шипит он, наливая перекись прямо на рану. Та сразу покрывается кровавой пеной, а мне даже смотреть на это больно. Только вот Кай свои эмоции не показывает. Лишь сжимает пальцы в кулак да стискивает зубы. А меня начинает тошнить. Ужин. Потрясающий ужин, приготовленный руками Руслана из продуктов, которые мы вместе выбирали сегодня утром в местном супермаркете, просится наружу. И виной этому блядский Кай, которому все нипочем, который просто свет в окошке для всех и каждого, который… — Эй, ты там уснул? — рычит он, стирая куском ваты кровь с кожи. — Неси антибиотики! — Нет у нас никаких антибиотиков, — мертвым голосом отвечаю я, а Кай вдруг впервые за все это время устремляет на меня долгий, серьезный, изучающий взгляд. И, хмыкнув, поднимается на ноги. Пусть его немного пошатывает, но он вполне уверенно идет к двери, куда вход запрещен всем без исключения: к кабинету Руслана. — Туда нельзя, — слабо бросаю я, наблюдая за его действиями издалека. — «Нельзя» бывает только для тех, кто спрашивает, а я не спрашивал! — небрежно бросает он и вполне уверенно вводит четыре цифры на кодовом замке, и… дверь открывается. — Ты знаешь код? — шепчу я, но он меня слышит. — Он всегда один — мой год рождения, — отзывается совершенно спокойно, достает из ящика шкафа коробку и несет ее назад на кухню, не потрудившись закрыть дверь. — На, нарежь бинт на полоски. Мне нужно три длиной примерно… бля, да метра полтора хватит. Кидает мне бинт, потом сам же перегибается назад, наощупь находит кухонные ножницы, и, дождавшись, пока я займусь делом, принимается набирать в одноразовый шприц мутную жидкость из ампулы. Обкалывает свою рану… Закончив с бинтами, беру опустевшую коробочку и читаю «показания» и «способ применения и дозы». — Тут написано, надо 1500 мг в сутки, а не за один раз. — А на заборе «хуй» написано, и что? — огрызается он, продолжая свое занятие. Даже не протирает от грязи место прокола, хотя действительно, нахрена, когда там в ране песок и ошметки ткани… — Где тебя так? — спрашиваю я тихо, протягивая ему три бинта. — Бандитская пуля, — иронично отзывается он, небрежно заправляя за ухо прядь русых, отдающих легкой рыжинкой волос. — Простите, что прервал ваш вечер, но идти мне было некуда. И я… — Кай?.. Голос Руслана не звучит потрясенно или хоть сколько-нибудь заинтересованно, но это и не удивительно. Он умеет скрывать эмоции. Кай оборачивается на него и растягивает губы в широкой, акульей улыбке. Поистине хищной, без шуток: верхние клыки чуть подаются вперед, отчего кажется, что они заострены сильнее, чем у нормальных, блять, людей. — А вот и ты! Очень вовремя. Помоги перетянуть рану, потому что у твоего мальчика лапки. Я не спорю. Касаться его раненой руки не хочу, крови боюсь с детства страшно, а еще хуй знает, чем он там болеет. Да и с какого вообще перепуга я должен ему помогать? — Тебе спокойно не живется, — вздыхает Руслан, подходит ближе и принимается бинтовать плечо. — По-хорошему ее бы зашить. Криво срастется твоя шкура. — Мою шкуру уже ничего не испортит, — смеется Кай, придерживая край бинта. — Так я же о мобильности. Рана будет мешать тебе. Хоть не глубокая, но шрам определенно будет болеть и тянуть. Улыбка с лица Кая пропадает моментально. Он опускает голову, закрывая лицо волосами, и молчит до самого конца перевязки. А потом вздыхает едва слышно и произносит: — Любой шрам будет болеть. И, не дав возможности как-то отреагировать на свое заявление, он поднимается на ноги, достает из своей куртки сигареты, подходит к окну и, распахнув его, наплевав на то, что стоит в мокрой майке, закуривает. А Руслан молча сгребает все назад в аптечку, будто ничего ненормального не произошло, будто так, блять, и надо! Кай курит в окно, кашляет и, поморщившись, жалуется: — Горло болит. — Простыл? — спрашиваю я, глядя на него отупевшим взглядом. Видимо, мужчина оценивает мой уровень интеллекта как не самый высокий, потому язвительно шипит в ответ: — Нет, блять, натер. Конечно простыл! Никак не комментирую, а он не продолжает, отворачивается от меня, зябко ежится. Я какое-то время еще сверлю взглядом рельефную спину блядского Кая, а потом перевожу фокус на Руслана. И произношу тихим, но полным гнева голосом: — На пять минут. — Кир… Обрываю его взмахом руки и иду в спальню. Руслан заходит следом, прикрыв дверь. — И? — начинаю сразу же, без предисловий. — Он тут явно не просто так! — Мы это выясним, — обещает Руслан, наконец-то надевая на себя футболку, потому что все это время расхаживал с голым торсом, одетый лишь в спортивные штаны после душа. — Но я не могу выгнать его, ты же понимаешь. — Почему это? Такси не ездят в дождь? — иронично интересуюсь, а потом, срывающимся на рычание голосом, с явной претензией замечаю: — Это должны были быть наши выходные, а приперся твой бывший любовник и… — Он мне не просто бывший любовник, — напоминает Руслан, вскидывая бровь. Нихуясе заявление! — А кто же?! — Он мой сослуживец, лучший друг и брат по оружию, которому я должен по гроб жизни, потому что, если бы он не прикрывал мне спину, я бы тут с тобой не стоял, — спокойно произносит мужчина и, давая понять, что разговор окончен, берется за ручку двери. Но я кидаю ему в спину ревнивое и, наверное, совсем идиотское: — Может, ты и трахнешь его по-дружески? Руслан замирает. Буквально каменеет, и это пугает меня до дрожи. Потому что злить Руслана нельзя. Руслан бывает нервный… — Ты не уверен во мне, в себе или в нас? Голос его — жидкий азот, замораживающий мои внутренности. Напоминание, каким он может быть жестоким, беспощадным, безжалостным ублюдком. — Я… — Ты же знаешь, детка, обвинять меня в том, чего я не совершал, значит дать мне идею. Я не знаю, что ответить. Меня все бесит, мне хочется разнести по кирпичикам этот, вообще-то построенный из дерева дом, мне хочется набить морду и Руслану, и его блядскому Каю, а потом утопиться в луже, потому что… стыдно. Действительно стыдно. — Я не хочу видеть его в этом доме! В нашем доме! И в квартире тоже, блять, не хочу! — вопреки вспыхнувшим в груди эмоциям говорю четко, холодно, собирая в кулак всю выдержку. — Мне его выгнать на улицу? — поднимает бровь и смотрит прямо в душу. А я начинаю задыхаться, чувствую себя зажатым в угол. Куда отступать не знаю. Уйти от ответа?.. — Руслан, послушай, — импровизируя на ходу, совершенно не готовый к скандалу, начинаю ровным голосом. — Я из каждого утюга все эти два года слышал про твоего Кая. — Я по твоей просьбе перестал упоминать его, — замечает он, развернувшись ко мне корпусом. — Да, но твоя дочь, твоя мать, твои друзья… Кай был постоянно с нами все это время, разве нет? И теперь он заявляется и… Вижу, как темнеют его и без того смоляные глаза. Вижу, что в нем вновь начинает рычать тот зверь, который спал все эти два года наших вроде как серьезных отношений. На которые я согласился, только когда Руслан пообещал посадить зверя на цепь. Этот зверь меня пугает. Меня пугают его клыки и острые когти. Меня пугает рокот в его голосе… — И ему явно нужна моя помощь. Не забывай, что я у него в неоплатном долгу и прямо сейчас собираюсь выяснить, как именно могу отблагодарить его за спасение своей задницы из того адского котла в Пакистане. И чем быстрее я это сделаю, тем быстрее он исчезнет из нашей жизни. Точка. Молчу какое-то время, рассматривая его обманчиво спокойное лицо, а потом устало киваю, соглашаясь на такие условия. Выбора-то особо нет… Я никогда не мог переть против той зловещей сущности, которая в нем сидит, которая питает его и заставляет двигаться, как чертов Веном. Как какой-то демон из преисподни. Руслан уходит, оставляя меня одного, а я невольно прислушиваюсь к разговорам за стенкой, пока стягиваю с себя одежду, чтобы пойти в душ. Звукоизоляция тут офигенная, я не могу расслышать ни единого слова, но хотя бы звуков поцелуев или секса не наблюдаю. Хотя вряд ли они стали бы лизаться или ебаться прямо сейчас. Все же Руслан не животное. Хотя и голодный. Потому что я чертова неженка, которая трясется над своей задницей. А, если судить по тем шуточкам, которые я слышал от друга Руслана — Марка, откровенно говоря, такого же ублюдского, как и он сам, мента, желающего уколоть побольнее, Кай был той еще ненасытной блядью. И боль он терпеть умеет, и выносливости ему явно не занимать. Только вот… Лежу до полуночи, глядя в потолок, прокручивая в голове все, что я знаю про Кая. Познакомились они с Русланом на войне, где Кай был снайпером, а Руслан служил в десанте. Там, в Пакистане, что-то произошло такое, от чего один поседел, а у второго фляга засвистела, и нет даже смысла уточнять, ху из ху. Руслан получил ранения, с которыми не живут, чудом вообще уцелел, ушел в ментуру, а Кай попал в плен, после которого снова вернулся на войну. Видимо, подсел на адреналин. Конечно, жизнь раскидала их. Руслана кинула сперва в нежные женские объятия, потом — в мои, а Кая… что с ним сталось, я не знаю, но, судя по всему, он жив, цел, орел. — Не спишь еще? — шепчет мужчина, забираясь ко мне под одеяло и прижимаясь со спины. Я решительно выдыхаю, переворачиваюсь, оказываясь к нему лицом к лицу, и впиваюсь в губы, извиняясь за свои эмоции, пытаясь невербально объяснять, почему психанул. Я лучше. Он выбрал меня. Меня, а не его! — Ты чего? — шепчет Руслан, но прижимает к себе за талию, поглаживает по спине, считая позвонки. — Ты же не хотел? — Хотел, — рычу в ответ и толкаю в плечо, тут же перекидываю ногу через него, нависаю, целую, глажу, оставляю пятна засосов, чтобы блядский Кай видел, кому этот мужчина принадлежит! — Я всегда хочу тебя… Не даю ему опомниться, закручивая водоворот ощущений, и, приспустив его штаны, достаю уже окрепшую от таких манипуляций плоть, приставляю к своей подготовленной, растянутой и смазанной для него дырке. Не зря же столько в ванной провозился с этими всеми унизительными процедурами! — Кирилл, тише… — пытается притормозить, хватает за талию, но я, придерживая его член рукой, направляю в себя и опускаюсь вниз, стараясь не шипеть, не стонать, не орать, блять, от боли! Это больно. Охеренно, как по мне, больно. Мне вообще не нравится анальный секс, я не понимаю прикола, не испытываю удовольствия, когда такая большая елда оказывается в тесной заднице. То ли дело пальцы! Но нет, конечно, Руслан нормальный мужчина, ему хочется секса. Настоящего, горячего секса! И я готов ему его дать. Чтобы он не ушел за этим сексом к блядскому Каю! Скачу на чертовом члене, закусив губу от дискомфорта. В этой позе невозможно расслабиться, да и ноги ноют от напряжения. Из глаз разве что искры не сыпятся, губы кривятся от боли, но, к счастью, в полумраке комнаты этого всего Руслану не видно. Он кайфует, подаваясь бедрами навстречу, а я умоляю его поскорее кончить, чтобы это прекратилось. И, когда он с глухим рычанием вдавливается в меня до конца, кончая глубоко внутрь, я не верю своему счастью и валюсь ему на грудь, всхлипывая от пережитого кошмара. Меня колотит, сердце из груди выскакивает и хочется разрыдаться. Мне кажется, меня изнасиловали, а вот Руслан, видимо, думает, что отъехал я от удовольствия. — Сейчас я… тебя ртом до… — Не надо, — глухо выдыхаю и сжимаю кулак, на своем абсолютно мягком члене крепче. — Я уже. Вру. Вру безбожно, а потом сползаю с него и ковыляю в ванную, где даю волю эмоциям, заглушая глухие рыдания шумом воды.